Последний — щуплый, невысокий, явно самый молодой из всей компании, — оценил обстановку одним быстрым взглядом и, не будучи, судя по всему, самоубийцей, развернулся и бросился бежать со всех ног, растворяясь в темноте переулка.
В этот момент из-за угла, тяжело дыша, вылетели двое — я узнал Фрола и ещё одного ватажника — оба взмокшие, с окровавленным оружием в руках.
— Долго! — рявкнул на них Сабуров, всё ещё держа палаш наготове и оглядывая улицу на предмет новых угроз. — Нас чуть не пришили тут, пока вы где-то шлялись!
— На нас самих напали, — выдохнул Фрол, тяжело дыша. — Прикончили троих. Едва отбились.
Сабуров нахмурился, но спорить не стал — по одному виду обоих было ясно, что врать им не с чего.
— Проследи за тем, — он мотнул подбородком в сторону переулка, куда скрылся последний из нападавших. — Но тихо. Выясни, куда пойдёт. Глаз с него не спускай.
Фрол кивнул и тут же метнулся следом, растворяясь в темноте так неестественно бесшумно, что я чуть не присвистнул. Пожалуй, Сабуров знает о своём денщике куда больше, чем рассказывает. Второй ватажник молча последовал за Фролом.
Я перевёл дыхание, только теперь ощутив, как колотится сердце и как противно подрагивают пальцы, всё ещё сжимающие рукоять разряженного терцероля. Пять тел лежали на мостовой в самых разных позах, и тёмные пятна расползались под ними на мокром от вечерней росы камне, почти неразличимые в темноте.
— Какого чёрта происходит? — спросил я, оглядываясь на распростёртые на мостовой тела. — И откуда вообще взялся Фрол?
— Страховал нас, — коротко ответил Сабуров, уже опускаясь на корточки рядом с одним из убитых. — На всякий случай. Только видишь, как вышло… Быстро, гляжу, у здешнего исправника нервы сдали, раз уж он на такое решился.
— А ты уверен, что это его рук дело? — сомневался я.
— Сейчас посмотрим.
Он присел рядом с одним из убитых и принялся его обыскивать. Безуспешно. Тогда, нахмурившись, Сабуров рванул ворот рубахи на убитом — резко, без всякой деликатности, будто перед ним лежал не человек, а туша на разделочном столе, — и вполголоса выругался так, что я невольно вздрогнул.
— Что там? — спросил я, подходя ближе.
— Погоди, — бросил он, не оборачиваясь, и передвинулся к следующему телу, повторяя ту же операцию.
Ругань повторилась — та же самая, слово в слово, будто у Сабурова закончился запас других выражений на такой случай. Я заглянул ему через плечо и увидел то, что его так возбудило: на шее второго убитого висел крест. Не грубая и дешёвая поделка, какую носят крестьяне и мелкий люд, а серебряный, тонкой работы, явно недешёвый. И точно такой же, до последней завитушки, висел на шее первого.
Одинаковые.
Я, в свою очередь, присел над одним из тел и принялся его обыскивать, хотя руки мои после боя ещё слегка подрагивали.
Карманы оказались почти пусты — ни бумаг, ни денег, ни каких-либо личных вещей, будто человек нарочно вышел на дело налегке, не оставляя после себя ничего, что могло бы его выдать. За голенищем сапога обнаружился узкий клинок, и когда я разглядел его, у меня внутри что-то неприятно оборвалось.
Мизерикордия. Почти неотличимая от той, что я сжимал сейчас в собственной руке, — та же форма, та же простая, без украшений рукоять, тот же узкий обоюдоострый клинок…
Я поднялся и посмотрел на Сабурова. Тот уже смотрел на меня в упор, и по его лицу было ясно, что мы пришли к одинаковым выводам.
— Ты видишь то же, что и я? — спросил я тихо.
— Да, — коротко ответил он. — Церковники.
Несколько секунд мы просто стояли среди пяти трупов на пустой ночной улице, и я слышал, как где-то вдалеке залаяла собака, потревоженная, видимо, недавним шумом. Сабуров ещё раз глянул на кресты, на мизерикордию в горле у одного из убитых, потом на меня самого — и в этом взгляде мелькнуло что-то, что мне очень не понравилось.
— Какого беса им понадобилось нас убивать? — произнёс наконец Сабуров, неотрывно глядя на меня. — Мы им дорогу где-то перешли? Или дело в чём-то, о чём я не знаю?
Я молчал, чувствуя, как в голове одна за другой выстраиваются мысли, складываясь в картину, от которой мне становилось совсем не по себе.
— Кажется, я знаю, зачем, — проговорил я наконец, наклоняясь, выдергивая стилет из горла мертвого церковника, обтирая клинок о его одежду и засовывая обратно за голенище. — Но этого просто не может быть.