Сабуров глянул на меня искоса, явно ожидая продолжения, но, видимо, что-то в моём лице заставило его не настаивать прямо сейчас.
— Потом расскажешь, — отрезал он, уже пряча палаш и оглядываясь по сторонам. — А сейчас валим отсюда, пока городовые не сбежались на шум. Пошли искать Фрола.
Мы бросились бежать — быстро, почти рысью, петляя по переулкам, стараясь держаться подальше от освещённых улиц, огибая лужи и кучи мусора, которых в этом квартале хватало с избытком.
Удалившись на приличное расстояние от места драки, мы замедлили шаг и принялись приводить себя в порядок. Сабуров отряхнул рукав кафтана, на котором виднелись бурые пятна, провёл ладонью по щеке, стирая какую-то грязь, я оглядел себя — рукав тоже оказался испачкан, хотя в темноте это едва ли бросалось в глаза случайному прохожему.
— Терпимо, — оценил Сабуров, окинув меня взглядом. — В темноте не разглядят. Идём с видом гуляк, что засиделись в трактире.
Я хмыкнул. В какой-то мере так и было. Так что особо и играть не придется.
Мы зашагали неспешно, стараясь выглядеть как можно беспечнее. Сабуров даже что-то замурлыкал себе под нос, фальшиво и вполголоса, будто заправский гуляка, возвращающийся домой после доброй попойки.
По дороге я, понизив голос, рассказал ему все: про отца Евстахия, по факту, завербовавшего меня, не оставив выхода, про визит к церковникам, письмо, и про отца Никифора с его неприятным прищуром и холодной, чрезмерной для служителя церкви обстоятельностью.
Сабуров слушал, не перебивая, изредка кивая, и лицо его при этом выражало нечто среднее между досадой и удивлением.
— Мог бы и раньше рассказать, — проворчал он, когда я закончил. — Ходишь тут по своим делам, не докладываешь…
— А ты мне много докладываешь? — не удержался я.
Он хмыкнул, признавая справедливость упрёка, и махнул рукой.
— Ладно. Так даже, пожалуй, лучше вышло — по крайней мере теперь понятно, откуда взялись эти молодцы с крестами. Но церковники… — Он покачал головой, и в голосе его прозвучало что-то похожее на настоящее потрясение. — Кто бы мог подумать.
Из ближайшей подворотни заухал сыч — условный знак, который я уже научился узнавать за время похода.
Сабуров тут же свернул туда, и я последовал за ним, невольно размышляя о том, что теперь мой утренний визит к отцу Никифору выглядел уже не просто неприятным разговором с подозрительным человеком, а чем-то куда более зловещим. Если убийц действительно послали церковники — а два одинаковых креста и почти неотличимая от моей собственной мизерикордия говорили сами за себя, — то напрашивался вопрос, на который мне очень не хотелось знать ответ.
Неужели Никифор решил избавиться от меня сразу же после того, как я передал ему донесение? И если так — то что такого страшного было в моих словах, что стоило моей жизни?
Фрол ждал в тени, привалившись плечом к стене, и по его лицу трудно было понять, устал он или нет, — как всегда, впрочем.
— Догнал? — спросил Сабуров.
— Так точно.
— Проследил, куда пошёл?
— Проследил.
— Показывай.
Фрол молча кивнул и повёл нас узкими, петляющими переулками, пока мы не выбрались на широкую, куда лучше освещённую улицу, застроенную домами явно не бедного люда: резные наличники, крепкие каменные ограды, кое-где фонари у самых ворот, хотя час был совсем не тот, чтобы кто-то ими сейчас пользовался.
Мы остались в тени у самого края переулка, и Фрол молча кивнул в сторону одного из зданий — большого, каменного, с высоким крыльцом и добротной оградой.
— Туда пошёл, — тихо сказал он. — В этот дом. Больше никуда не заходил, не останавливался.
— Точно? — переспросил Сабуров, хотя, судя по тону, уточнял скорее для порядка, чем из сомнения.
— Точно.
Сабуров некоторое время молча разглядывал особняк, будто пытаясь через тёмные окна и запертые ворота разглядеть что-то важное. Я занимался тем же самым, изо всех сил пытаясь понять, что за люди могли жить за такими стенами и какое отношение они имели ко всей этой истории с наемными убийцами, крестами и мизерикордиями.
— Что думаешь делать? — спросил я, глядя на него. — Может, стоит к исправнику пойти? Заявить, доложить…
Сабуров качнул головой, не отрывая взгляда от дома.
— Я в этом городе больше ни одной собаке не поверю, — сказал он глухо. — Особенно после сегодняшнего. Исправник, помощник его, церковники эти — все хороши, один другого стоит. Нет уж, Дубравин. Пойдём к исправнику — глазом моргнуть не успеем, как половина города будет знать, что мы что-то вынюхиваем, а вторая половина — уже поджидать нас на следующем углу с чем-нибудь потяжелее сабель. А то и в остроге окажемся…