– Вы хотите сказать, что пули так сильно деформируются от огня? – удивилась Вероника.
– Да они вообще сгорят, – пообещал Светозар. – Пули нынче – говно. Горят, как дрова. Вот раньше пули были о-го-го. А сейчас не те времена. Но нам надо будет сделать ремонт и проводку, чтобы в лаборатории больше не случалось пожаров.
Вероника заверила Светозара, что обязательно оплатит ремонт – как можно игнорировать нужды криминологической лаборатории? Никак нельзя.
Разговор немножко взбодрил отца. После рассказа о кулоне, нашатыре и побеге из кровати, папа заочно полюбил Зорьку и захотел от него внуков. А чтобы получать отчеты о волчье-медвежьей жизни, был готов финансировать благоустройство воинской части из личных средств и предлагал обновить забор. Вероника решила, что идею забора надо пока приберечь и спихнула на отца ремонт в лаборатории.
После похорон она больше недели прожила в столице, возилась с братьями, обедала с мачехой и постоянно болтала по телефону. С Зорькой. Они проговорили обиду – Вероника признала, что была не права, покаялась в жадности и пообещала обходиться без ловушек. Зорька ничего не пообещал, но начал позволять себе придирки: «Чей это был голос? Кто там с тобой рядом?» Вероника его не одергивала, мелочно дразнила, отвечая на вопросы через раз, а однажды произнесла туманную речь о тикающих часиках и желании папы услышать, как по дому топают маленькие ножки. Она ожидала, что ехидный Зорька даст совет завести мышей, и ошиблась. Пришлось битый час слушать, как здорово гулять с детьми в парке, какие там аттракционы и киоск с мороженым, а еще тир, в котором можно получать призы-игрушки.
«На работе не настрелялся, что ли?» – подумала Вероника и перезвонила Светозару, чтобы узнать, случился ли пожар в лаборатории.
Выяснив, что пули сгорели три дня назад, а дознаватель уже вынес постановление об отказе о возбуждении уголовного дела, она немного успокоилась. Возвращаться в Ключевые Воды пока не хотелось. Она пообещала отцу, его жене и братьям, что останется на Зажинки, примет участие в готовке печенья, нарисует рожицы на солнышках и украсит домашний алтарь свежими плетеными куколками, подсолнухами и кукурузой.
Нельзя сказать, что ее не тянуло к Зорьке. Хотелось и объятий, и поцелуев, и чего-то большего. Как ни странно, самым сильным было желание посидеть рядом со спокойным волком, подержать его за руку, поворошить волосы носом и легонько укусить за ухо. Неспешные разговоры обо всем подряд уверили, что Зорька ей подойдет – не на пару месяцев, а на годы. Она видела сны, в которых в которых были не встречи, а прощания: волк уходил на дежурство, неловко чмокая ее в щеку, гладя живот.
Только сейчас до Вероники дошло, что с прежней жизнью придется завязывать. От Зорьки не получится сбегать на перформансы, заканчивающиеся гульбищами в кабаках. Не будет ночных клубов с шумной музыкой, танцпола с теснящимися телами и раззадоривающими прикосновениями. К Зорьке прилагались прогулки к вонючей реке, сахарная вата и игрища с надувными жирафами. Это было не так уж и плохо в чистом виде, а еще можно было немножко подкорректировать сценарий и заменить реку морем или бассейном, а вату и жирафов, так уж и быть, оставить. И детям пусть призы в тире выигрывает. Будет при деле, и на ремонт лаборатории тратиться не придется.
Вероника привыкала к новой картине мира, к бесповоротному отсутствию матери – первую неделю казалось, что вот-вот позвонит дядя и сообщит: «Опять срыв». Она отшила с полсотни соболезнующих, готовых подставить ей плечо и выслушать жалобы в трудную минуту. Сейчас, когда ее личное состояние выросло едва ли не вдвое, нашлось много желающих делить с ней горе и радости. И прежде не жаловалась, но после оглашения завещания целый водопад обрушился. Родители при разводе поделили торговую империю пополам, мать в дела не вмешивалась, но была владелицей солидного пакета акций, стабильно приносивших дивиденты.