– Меня больше удивляет, что он еще на Зажинки этого не сделал. Что? Вероника, хочу или не хочу, тут не прокатит. Государство вложило в мое обучение приличные деньги, я выполнял свою работу получше многих. Странно было ожидать, что меня оставят в покое и позволят бегать с автоматом. Нет, Вероника, ты не будешь ничего улаживать. Слышишь? Замечательно. А ты поняла, что я сказал, или просто слышишь? Поверю.
В окно проник запах горячей свеклы. Мохито с трудом удержался от чиха.
– Перестань, нормально все. Я Светозара понимаю: раз поставит на замену, два поставит на замену, а потом, когда я привыкну, к какому-то подразделению прикрепит. Отпусков у народа много накопилось, перед переподготовкой почти никто не отгуливал, а при переводе все сохранилось с соблюдением сроков. Осенью часть поредеет, как после прополки. Придется мне метаться от подразделения к подразделению.
«Да, – подумал Мохито. – Это меня Светозар насильно выпихнул. А остальные после Сретения за отпуск драться начнут».
– Давай. Буду ждать тебя и купол. Да, Вероника, я тебя тоже люблю. И обнимаю, и целую. Нет, мне не трудно сказать это вслух. Хочешь, я пойду и сообщу об этом Светозару? Тогда просто целую. И жду.
Снова задремать не удалось – тренькнул телефон. Шольт прислал три сообщения.
«Море теплое кукуруза».
«Горячая с солью очень вкусно тут домик свободен хочешь».
«Приезжай на три дня или дольше йоша зовет».
Мохито сел и написал ответ: «Занят на службе, передавай всем привет, хорошего отдыха». Валяться на пляже вместе со счастливым семейством в его планы не входило – или рядом с Вартушей, или куда-нибудь в глушь, где вообще никого не будет.
Он выглянул из-за занавески – детская площадка пустовала – прислушался, разбирая мешанину далеких голосов. Вартуша с кем-то говорила. Не спорила, не нервничала, что-то обсуждала. Потом засмеялась.
Всколыхнувшаяся ревность заставила одеться и спуститься вниз. Вартуша стояла возле огороженных щитами «Сидящих», беседовала с бухгалтером о ватрушках. Тиша размахивал вертушкой на палке, вызывая в памяти «Уголок позора» и плакат про драчунов. Увидев Мохито, он оживился, показал вертушку и сказал:
– Ляпа.
– Иди, похвастайся, – потрепала его по макушке Вартуша. – Я тебя догоню.
И снова как в водоворот затянуло: как будто он пришел с дежурства в их общую квартиру, лег спать, а Вартуша с Тишей ушли в магазин, и его подняло беспокойство – где они, надо встретить… ой, ты ему вертушку купила?
– Мама вертушку купила? – спросил Мохито, подхватывая Тишу на руки.
– Да, – важно ответил тот. – Ляпа.
– Выпросил, – сообщила Вартуша, попрощавшаяся с бухгалтером. – Он до этого ничего не просил, а сегодня увидел витрину в киоске с мороженым, и как завизжит. У меня уши заложило, пока рассчитывалась. Надо будет учиться отказывать. Он же может захотеть что угодно. Ладно, если игрушки. А вдруг живого индюка с ярмарки? Что я тогда буду делать?
– Там были индюки?
– Да! – Вартуша заулыбалась. – Очень ленивые и толстые. Они спали в отдельной клетке. Ты их просто не заметил.
Иллюзии вскружили голову. Мохито потянулся и поцеловал Вартушу без всякого кино – трогая губами ямочку на щеке, дурея от сладкого запаха.
Ответ ошеломил: вместо резкого движения или окрика Вартуша потерлась носом о его скулу, не брезгуя прикасаться к шрамам, выдохнула:
– Ты твердый. И колючий. Как ежик.
Тиша напомнил о себе, ткнув в него вертушкой. Мохито, действуя как в тумане, спустил мелкого на асфальт, забрал у Вартуши пакет с покупками, и повел в квартиру, держа за руку. Мир менялся. Сослуживцы и техника превратились в блеклые картонные декорации – рядом была его медведица, согласная принимать ласку.
Он пришел в себя на диване в бежевой гостиной. Вартуша, придавленная его весом, слабо стонала – непонятно, от боли или от удовольствия. Часть вещей валялась на полу, при этом Мохито совершенно не помнил ни как раздевал, ни как раздевался. Раскаяться в содеянном он не успел – взгляд на Вартушу вызвал новую волну возбуждения. У его медведицы потемнели натертые щетиной губы, а шея и подбородок были щедро заляпаны семенем, родинку на ключице тоже прикрыло. Накопилось.
Тело требовало: «Повтори». Разум вопил: «Извиняйся. Уходи. Уходи, пока ты ее не изнасиловал».
Мохито с трудом проговорил:
– Прости. Я знаю, что так нельзя.
Он подобрал с пола майку и шорты, подтянул трусы и вышел в подъезд. По лестнице поднялся с большим трудом, хорошенько облился холодным душем, оделся, натягивая на голову капюшон толстовки, сунул в карманы телефон и бумажник и выглянул в окно. Зорьян смотрел на кипящую кастрюлю со свеклой, грызя леденец на палочке.