— Катин?
— Э… да? — его глаза, прикованные к медного цвета облакам, остановились на Мышонке.
— Что это?
— Где?
— Там.
В развороченных глыбах тумана блеснул металл. Черная сеть, колыхаясь, показалась в волнах. В тридцати футах от них сеть выпрыгнула из тумана. Человек, вцепившийся в ее середину руками и ногами, в развевающейся одежде, с черными волосами, выбивающимися из-под маски, направлял сеть в желоб, туман скрыл его.
— Это, — сказал Катин, — нетрайдер, охотящийся на местных аэролатов или, возможно, на аквалатов, которые водятся в каньонах этого плато.
— Да? Ты бывал здесь?
— Нет. В университете я просмотрел дюжину выставок Алкейна. Каждая более или менее значительная школа с ними связана. Но сам я никогда здесь не был, и я просто слушал информатора на космодроме.
— О.
Еще два нетрайдера с сетями. Туман заискрился. Они опустились, и появился четвертый и пятый, потом шестой.
— Словно целая стая.
Нетрайдеры тянули за собой туман, полосы чистого пространства, электрические заряды исчезали, чтобы появиться вновь.
— Сети, — задумчиво произнес Катин. Он облокотился на поручень. — Гигантская цепь, протянувшаяся среди звезд, сквозь время… — он говорил тихо и неторопливо. Нетрайдеры исчезли. — Моя теория: если представить общество так… — он быстро взглянул в направлении звука, похожего на дуновение ветра.
Мышонок достал свой сиринкс. Серые огни сталкивались и качались, выходя из-под смуглых, подрагивающих пальцев.
Сквозь свечение тумана сверкали золотые сети, обволакивая шеститоновую мелодию. Воздух был звенящим и прохладным, был запах ветра, но самого ветра не ощущалось.
Три, пять, дюжина пассажиров собрались вокруг. Вверху над ними снова появились нетрайдеры, и кто-то, понявший, что подтолкнуло парня, начал было:
— Ох-х-х-х, я понимаю, что он… — и остановился, потому что то же самое начал говорить кто-то другой.
Конец.
— Это было просто великолепно!
Мышонок поднял голову. Тай была полускрыта Себастьяном.
— Благодарю, — он усмехнулся и стал втискивать инструмент обратно в футляр. — О, — он что-то увидел и снова поднял голову. — У меня есть кое-что для тебя. — Он сунул руку в футляр. — Я нашел ее на полу в «Рухе». Мне кажется… ты выронила ее?
Он взглянул на Катина и постарался убрать с лица сосредоточенность. Потом взглянул на Тай, и рот его раздвинулся в отражении ее улыбки.
— Я тебя благодарю, — она положила карту в боковой карман кофты. — Ты этой картой любовался?
— А?
— Ты на любой карте достичь можешь медитации?
— Ты это делал? — спросил Себастьян.
— А, да. Я очень долго смотрел на нее. Я и капитан.
— Это хорошо. — Она улыбнулась.
Но Мышонок уже возился с ремнем.
В Фениксе Катин спросил:
— Ты в самом деле не хочешь идти?
Мышонок снова возился с ремнем футляра.
— Нет.
Катин повел плечами.
— Я думал, тебе там понравится.
— Мне уже приходилось видеть музеи. Я хочу немного побродить.
— Ну, — сказал Катин, — тогда о’кей. Увидимся, когда вернемся в порт. — Он повернулся и побежал по каменным ступеням за капитаном и остальными. Они ступили на движущуюся ленту дороги, и она понесла их сквозь скалы к сияющему Фениксу.
Мышонок глядел вниз, на туман, запутавшийся в камнях. Большие краулеры — с такого они только что высадились — стояли на якорях слева, меньше покачивались справа. Мосты, выгибающиеся между гор, пересекали ущелья, тут и там раскалывающие плоскогорье.
Мышонок тщательно поковырял в ухе и побрел прочь.
Юный цыган старался большую часть своей жизни прожить с помощью глаз, ушей, носа, пальцев рук и ног. И по большей части он в этом преуспевал. Но иногда — как, например, на «Рухе» во время гаданий Тай или в разговорах с Катином — он был вынужден признать, что то, что случалось с ним в прошлом, влияет на его действия в настоящем. Затем пришло время самоанализа. И после этого он обнаружил в себе старый страх. Теперь он знал, что страх причинит ему боль двумя способами. Одну боль он мог еще как-то успокоить, касаясь чувствительных пластин своего сиринкса. Чтобы успокоить вторую, требовалось вполне конкретное самовнушение. Он подумал:
— Восемнадцать, девятнадцать?
Может быть. Во всяком случае, прошло уже три года после, как его называют, периода становления личности. Я могу принимать участие в выборах в созвездии Дракона. Впрочем, я никогда к этому особенно не стремился. Я не стремился также снова прокладывать свой путь между скальными причалами чужих портов. Куда ты идешь, Мышонок? Где ты был и что будешь делать, когда достигнешь цели? Сядешь и поиграешь немного? Только это должно означать нечто большее. Да. Это что-то значит для капитана. Пожелайте, чтобы я смог увидеть это в небесном свете. Я почти смог, когда услышал его просьбу. Кто это должен быть. Слепой Дэн… я задумался, на что это похоже. Не хочешь разве провести пять пятых своей жизни с целыми руками и глазами? Укрытые под горой, спать с девушками и делать детей? Нет. Удивлюсь, если Катин счастлив со своими теориями и заметками, заметками и теориями. Что будет, если я попытаюсь играть на сиринксе точно так же, как он возится со своей книгой? Мыслями и измерениями? Одно хорошо: у меня не было бы времени задавать эти дурацкие вопросы. Как например: что думает обо мне капитан? Он перешагнул через меня, засмеялся, подобрал Мышонка и опустил его к себе в карман. Но это должно означать нечто большее! Капитан гоняется за своей идиотском звездой. Катин нанизывает на проволоку слова, которые никто не слушает. Я, Мышонок? Цыган с сиринксом, изменяющим фигуры света и звука. Что до меня, так мне этого недостаточно. Капитан, куда вы меня ведете? Смелее. Будьте уверены, я пойду. Нет другого такого места, где бы мне хотелось быть. Думаете, я пойму, кто я такой, когда мы доберемся туда? Или умирающая звезда в самом деле может дать столько света, чтобы я смог разглядеть…