Они улыбнулись друг другу.
Робин почувствовал странное, раздирающее чувство в груди. Он никогда не встречал никого другого в подобной или похожей ситуации, и он сильно подозревал, что если он продолжит поиски, то обнаружит еще дюжину сходств. У него была тысяча вопросов, но он не знал, с чего начать. Был ли Рами также сиротой? Кто был его спонсором? Какой была Калькутта? Возвращался ли он с тех пор? Что привело его в Оксфорд? Ему вдруг стало тревожно — он почувствовал, как его язык застыл, не в силах подобрать слово, — а тут еще дело в ключах и их разбросанных чемоданах, из-за которых переулок выглядел так, как будто ураган опорожнил трюм корабля на улицу...
— Может..., — успел сказать Робин, как Рами спросил: — Может, откроем эту дверь?
Они оба рассмеялись. Рами улыбнулся:
— Давай затащим это внутрь. — Он подтолкнул чемодан пальцем ноги. — У меня есть коробка очень хороших сладостей, которую, я думаю, мы должны открыть, да?
Их комнаты находились через коридор друг от друга — комнаты шесть и семь. Каждая из них состояла из большой спальни и гостиной с низким столиком, пустыми книжными полками и диваном. Диван и стол казались слишком официальными, поэтому они сидели, скрестив ноги, на полу в комнате Рами, моргая, как застенчивые дети, рассматривая друг друга, не зная, что делать с руками.
Рами достал из одного из своих сундуков красочно завернутую посылку и положил ее на пол между ними.
— Подарок на проводы от сэра Горация Уилсона, моего опекуна. Он также подарил мне бутылку портвейна, но я ее выбросил. Что бы ты хотел? — Рами вскрыл посылку. — Там ириски, карамель, арахисовая крошка, шоколад и всевозможные цукаты...
— О боже — я буду ириски, спасибо. — Робин не разговаривал с ровесниками столько, сколько себя помнил.* Он только сейчас понял, как сильно хотел иметь друга, но не знал, как его завести, и перспектива попытаться, но потерпеть неудачу, внезапно привела его в ужас. Что, если Рами сочтет его скучным? Раздражающим? Чрезмерно щедрым?
Он откусил кусочек ириски, проглотил и положил руки на колени.
— Итак, — сказал он. — Расскажи мне о Калькутте?
Рами усмехнулся.
В последующие годы Робин много раз возвращался к этому вечеру. Его навсегда поразила его таинственная алхимия, то, как легко два плохо социализированных, ограниченных в воспитании незнакомца за несколько минут превратились в родственные души. Рами выглядел таким же раскрасневшимся и взволнованным, как и Робин. Они говорили и говорили. Ни одна тема не казалась запретной; все, что они поднимали, становилось либо предметом мгновенного согласия — булочки лучше без кишмиша, спасибо, — либо поводом для увлекательной дискуссии — нет, Лондон прекрасен, на самом деле; а вы, деревенские мыши, просто предвзяты, потому что завидуете. Только не купайтесь в Темзе.
В какой-то момент они начали читать друг другу стихи — прекрасные цепочки двустиший на урду, которые, как сказал ему Рами, называются газелями, и поэзию Танга, которую Робин откровенно не любил, но которая звучала впечатляюще. И ему так хотелось произвести впечатление на Рами. Он был таким остроумным, начитанным и веселым. У него было резкое, язвительное мнение обо всем — о британской кухне, британских манерах, соперничестве Оксбриджей («Оксфорд больше Кембриджа, но Кембридж красивее, и вообще я думаю, что Кембридж создали только для того, чтобы переполнить его посредственными талантами»). Он объездил полмира; он был в Лакнау, Мадрасе, Лиссабоне, Париже и Мадриде. Он описывал свою родную Индию как рай: «Манго, Бёрди (он уже начал называть Робина «Птичка») они до смешного сочные, вы не можете купить ничего подобного на этом жалком маленьком острове. Прошли годы с тех пор, как я их ел. Я бы все отдал, чтобы увидеть настоящий бенгальский манго».
— Я читал «Арабские ночи, — предложил Робин, опьяненный возбуждением и стараясь казаться житейски образованным.
— Калькутта не в арабском мире, Птичка.
— Я знаю. — Робин покраснел. — Я просто хотел сказать...
Но Рами уже перешел к делу:
— Ты не сказал мне, что читаешь по-арабски!
— Нет, я читаю в переводе.
Рами вздохнул.
— В чьем?
Робин изо всех сил пытался вспомнить.
— Джонатана Скотта?
— Это ужасный перевод. — Рами махнул рукой. — Выбрось его. Во-первых, это даже не прямой перевод — сначала он был на французском, а потом на английском, — а во-вторых, он и отдаленно не похож на оригинал. Более того, Галланд — Антуан Галланд, французский переводчик — сделал все возможное, чтобы франкофицировать диалог и стереть все культурные детали, которые, по его мнению, могли бы запутать читателя. Он переводит наложниц Гаруна Альрашида как dames ses favourites. Любимые дамы. Как можно получить «любимые дамы» от «наложниц»? И он полностью вырезает некоторые эротические отрывки и вставляет культурные объяснения, когда ему вздумается — скажи мне, как бы ты хотел читать эпос, когда тебе на все пикантные места дышит в затылок унылый француз?