Летти бросила на него изумленный взгляд.
— Вполне.
Рами, закатив глаза, кашлянул и отложил свою булочку.
Они молча потягивали чай. Виктория нервно постукивала ложечкой по чашке. Робин уставилась в окно. Рами постукивал пальцами по столу, но остановился, когда Летти бросила на него взгляд.
— Как вы нашли это место? — Виктория мужественно пыталась спасти их разговор. — Оксфордшир, я имею в виду. Мне кажется, что мы видели лишь малую его часть, он такой большой. Я имею в виду, не такой, как Лондон или Париж, но здесь так много укромных уголков, вы не находите?
— Это невероятно, — сказал Робин с излишним энтузиазмом. — Это нереально, каждое здание — первые три дня мы просто гуляли и смотрели. Мы видели все туристические достопримечательности — Оксфордский музей, сады Крайст-Черч...
Виктория вскинула бровь.
— И они пускают вас везде, куда бы вы ни пошли?
— Вообще-то, нет. — Рами поставил свою чашку с чаем. — Помнишь, Птичка, Ашмолеан...
— Верно, — сказал Робин. — Они были так уверены, что мы собираемся что-то украсть, что заставляли нас выворачивать карманы при входе и выходе, как будто были уверены, что мы украли драгоценность Альфреда.
— Они вообще не хотели нас впускать, — сказала Виктория. — Они сказали, что дамы без сопровождения не допускаются.
Рами фыркнул.
— Почему?
— Наверное, из-за нашего нервного состояния, — сказала Летти. — Они не могли допустить, чтобы мы упали в обморок на фоне картин.
— Но цвета такие захватывающие, — сказала Виктория.
— Поля сражений и обнаженные груди. — Летти приложила тыльную сторону ладони ко лбу. — Слишком много для моих нервов.
— Так что ты сделала? — спросил Рами.
— Мы вернулись, когда на смене был другой доцент, и на этот раз притворились мужчинами. — Виктория углубила свой голос. — Извините, мы просто деревенские парни, приехавшие в гости к нашим кузинам, и нам нечего делать, когда они на занятиях...
Робин засмеялся.
— Неправда.
— Это сработало, — настаивала Виктория.
— Я тебе не верю.
— Нет, правда. — Виктория улыбнулась. Робин заметил, что у нее огромные и очень красивые глаза, похожие на лань. Ему нравилось слушать, как она говорит; в каждом предложении чувствовалось, что она извлекает смех изнутри него. — Они, наверное, подумали, что нам лет двенадцать, но все прошло как по маслу...
— Пока ты не разволновалась, — вклинилась Летти.
— Все шло хорошо, пока мы не прошли мимо доцента...
— Но потом она увидела Рембрандта, который ей понравился, и издала такой писк... — Летти издала щебечущий звук. Виктория толкнула ее в плечо, но та тоже засмеялась.
— «Извините, мисс...» — Виктория опустила подбородок, подражая неодобрительному доценту. — «Вы не должны быть здесь, я думаю, что вы повернули...»
— Так это были нервы, в конце концов...
Это было все, что требовалось. Лед растаял. В одно мгновение они все рассмеялись — возможно, немного сильнее, чем оправдывала шутка, но важно было то, что они вообще смеялись.
— Кто-нибудь еще узнал тебя? — спросил Рами.
— Нет, они все просто считают нас особенно стройными первокурсницами, — сказала Летти. — Хотя однажды кто-то крикнул Виктории, чтобы она сняла мантию.
— Он пытался стянуть ее с меня. — Виктория опустила взгляд на свои колени. — Летти пришлось отбиваться от него зонтиком.
— С нами случилось то же самое, — сказал Рами. — Какие-то пьяницы из Баллиола начали кричать на нас однажды ночью.
— Им не нравится темная кожа в их одежде, — сказала Виктория.
— Нет, — сказал Рами, — не нравится.
— Мне очень жаль, — сказала Виктория. — Они — я имею в виду, ты ушел нормально?
Робин бросил на Рами обеспокоенный взгляд, но глаза Рами все еще лучились весельем.
— О да. — Он обнял Робина за плечи. — Я был готов разбить несколько носов, но этот поступил благоразумно — начал бежать, словно за ним гнались адские гончие, и тогда я не смог ничего сделать, кроме как тоже побежать.
— Я не люблю конфликты, — сказал Робин, покраснев.
— О, нет, — сказал Рами. — Ты бы исчез в камнях, если бы мог.
— Ты мог бы остаться, — проворчал Робин. — Отбился бы от них в одиночку.
— Что, и оставить тебя в страшной темноте? — Рами усмехнулся. — В любом случае, ты выглядел абсурдно. Бежал так, будто у тебя лопнул мочевой пузырь, а ты не мог найти уборную.
И тут они снова засмеялись.
Вскоре стало очевидно, что ни одна тема не была запретной. Они могли говорить о чем угодно, делиться всеми неописуемыми унижениями, которые они испытывали, находясь в месте, где не должны были находиться, всем тем затаенным беспокойством, которое до сих пор держали в себе. Они рассказывали о себе все, потому что наконец нашли единственную группу людей, для которых их опыт не был таким уж уникальным или непонятным.