— Как у меня?
— Как у тебя. В противном случае, Ричард считает... — (профессор Чакраварти довольно часто использовал эту конструкцию, заметил Робин) — что китайцы склонны к определенным природным наклонностям. То есть, он не думает, что китайские студенты хорошо акклиматизируются здесь.
Низкое, нецивилизованное население.
— Понятно.
— Но это не значит, что вы, — быстро сказал профессор Чакраварти. — Вы получили правильное воспитание, и все такое. Вы замечательно прилежны, я не думаю, что это будет проблемой.
— Да. — Робин сглотнул. Его горло было очень сжато. — Мне очень повезло.
Во вторую субботу после приезда в Оксфорд Робин отправился на север, чтобы пообедать со своим опекуном.
Резиденция профессора Ловелла в Оксфорде была лишь немного скромнее, чем его поместье в Хэмпстеде. Она была немного меньше и имела всего лишь палисадник и задний сад вместо обширного зеленого, но все равно это было больше, чем должен был позволить себе человек с профессорской зарплатой. Вдоль изгороди у входной двери росли деревья, плодоносящие пухлыми красными вишнями, хотя вряд ли на рубеже осени вишни еще не поспели. Робин подозревал, что если он наклонится, чтобы проверить траву у их корней, то найдет в почве серебряные слитки.
— Дорогой мальчик! — Он едва успел позвонить в колокольчик, как миссис Пайпер налетела на него, смахивая листья с его куртки и поворачивая его кругами, чтобы осмотреть его конопатую фигуру. — Боже мой, ты уже такой худой...
— Еда ужасная, — сказал он. На его лице появилась широкая улыбка; он и не подозревал, как сильно скучал по ней. — Как ты и говорила. Вчера на ужин была соленая селедка...
Она задохнулась.
— Нет.
— ...холодная говядина...
— Нет!
— ...и черствый хлеб.
— Бесчеловечно. Не волнуйся, я приготовила достаточно, чтобы компенсировать это. — Она похлопала его по щекам. — Как жизнь в колледже? Как тебе нравится носить эти разлетающиеся черные мантии? Завел ли ты друзей?
Робин уже собирался ответить, когда по лестнице спустился профессор Ловелл.
— Привет, Робин, — сказал он. — Заходи. Миссис Пайпер, его пальто... — Робин пожал плечами и передал его миссис Пайпер, которая с неодобрением осмотрела испачканные чернилами манжеты. — Как проходит семестр?
— Сложно, как вы и предупреждали. — Робин чувствовал себя старше, когда говорил, его голос стал глубже. Он покинул дом всего неделю назад, но чувствовал, что постарел на годы, и теперь мог представить себя молодым человеком, а не мальчишкой. — Но сложная в том смысле, что приятная. Я многому учусь.
— Профессор Чакраварти говорит, что ты сделал хороший вклад в Grammatica.
— Не так много, как хотелось бы, — сказал Робин. — В классическом китайском есть частицы, с которыми я просто не знаю, что делать. В половине случаев наши переводы похожи на догадки.
— Я чувствовал это на протяжении десятилетий. — Профессор Ловелл жестом указал в сторону столовой. — Приступим?
С таким же успехом они могли бы вернуться в Хэмпстед. Длинный стол был расположен точно так же, как привык Робин: он и профессор Ловелл сидели на противоположных концах, а справа от Робина висела картина, на которой на этот раз была изображена Темза, а не Брод-стрит в Оксфорде. Миссис Пайпер налила им вина и, подмигнув Робину, скрылась на кухне.
Профессор Ловелл поднял за него бокал, затем выпил.
— Ты сдаешь теорию с Джеромом и латынь с Маргарет, правильно?
— Верно. Это довольно неплохое занятие. — Робин сделал глоток вина. — Хотя профессор Крафт читает лекции так, будто не замечает, что говорит с пустым залом, а профессор Плэйфер, похоже, уже не тянется к сцене.
Профессор Ловелл усмехнулся. Робин улыбнулся, несмотря на себя: ему никогда раньше не удавалось рассмешить своего опекуна.
— Он сказал тебе свою речь о Псамметихе?
— Да, — сказал Робин. — Это действительно произошло?
— Кто знает, кроме того, что Геродот говорит нам об этом, — сказал профессор Ловелл. — Есть еще одна хорошая история Геродота, опять о Псамметихе. Псамметих хотел определить, какой язык лежит в основе всех земных языков, поэтому он отдал двух новорожденных младенцев пастуху с указанием не давать им слышать человеческую речь. Некоторое время они только лепетали, как это делают младенцы. Но однажды один из младенцев протянул к пастуху свои маленькие ручки и воскликнул «бекос», что по-фригийски означает «хлеб». И тогда Псамметих решил, что фригийцы, должно быть, были первой расой на земле, а фригийский язык — первым языком. Красивая история, не так ли?