— Я знаю Китай, — вмешался Вулкомб. — Кубла Хан.
Наступила короткая пауза.
— Да, — сказал Робин, задаваясь вопросом, должно ли это высказывание что-то значить.
— Поэма Кольриджа, — уточнил Вулкомб. — Очень восточное произведение литературы. Но в то же время очень романтичное.
— Как интересно, — сказал Робин, изо всех сил стараясь быть вежливым. — Я должен прочитать его.
Снова наступила тишина. Робин почувствовал некоторое давление, чтобы поддержать разговор, поэтому он попытался перевести вопрос в другое русло.
— Так что — я имею в виду, что вы все собираетесь делать? С вашими дипломами, я имею в виду.
Они рассмеялись. Пенденнис положил подбородок на руку.
— Делать, — проговорил он, — это такое пролетарское слово. Я предпочитаю жизнь ума.
— Не слушай его, — сказал Вулкомб. — Он собирается жить в своем поместье и подвергать всех своих гостей великим философским наблюдениям до самой смерти. Я буду священнослужителем, Колин — солиситором. Милтон собирается стать врачом, если найдет в себе силы ходить на лекции.
— Так вы здесь не готовитесь ни к какой профессии? — спросил Робин у Пенденниса.
— Я пишу, — сказал Пенденнис с нарочитым безразличием, как люди, которые очень тщеславны, вываливают куски информации, которые, как они надеются, станут предметом восхищения. — Я пишу стихи. Пока что у меня мало что получается...
— Покажи ему, — крикнул Колин, как раз вовремя. — Покажи ему. Робин, это так глубоко, подожди, пока ты это услышишь...
— Хорошо. — Пенденнис наклонился вперед, все еще изображая нежелание, и потянулся к стопке бумаг, которые, как понял Робин, все это время лежали на журнальном столике. — Итак, это ответ на «Озимандиаса» Шелли,* который, как ты знаешь, является одой неумолимому опустошению времени против всех великих империй и их наследия. Только я утверждаю, что в современную эпоху наследие может быть создано надолго, и в Оксфорде действительно есть великие люди, способные выполнить такую монументальную задачу. — Он прочистил горло. — Я начал с той же строки, что и Шелли — я встретил путешественника из античной страны...
Робин откинулся назад и осушил остатки своей мадеры. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что стихотворение закончилось, и требуется его оценка.
— У нас в Вавилоне есть переводчики, работающие над поэзией, — промолвил он, не найдя ничего лучшего.
— Конечно, это не одно и то же, — сказал Пенденнис. — Перевод поэзии — это занятие для тех, кто сам не обладает творческим огнем. Они могут добиваться лишь остаточной славы, переписывая чужие произведения.
Робин насмешливо хмыкнул.
— Я не думаю, что это правда.
— Ты не знаешь, — сказал Пенденнис. — Ты не поэт.
— Вообще-то... — Робин некоторое время возился с ножкой своего стакана, затем решил продолжить разговор. — Я думаю, что перевод во многих отношениях может быть гораздо сложнее, чем оригинальное сочинение. Поэт волен говорить все, что ему нравится, понимаешь — он может выбирать из любого количества лингвистических трюков на языке, на котором он сочиняет. Выбор слов, порядок слов, звучание — все они имеют значение, и без одного из них все рушится. Вот почему Шелли писал, что переводить поэзию так же мудро, как бросать фиалку в горнило.* Поэтому переводчик должен быть переводчиком, литературным критиком и поэтом одновременно — он должен прочитать оригинал достаточно хорошо, чтобы понять все механизмы игры, передать его смысл с максимально возможной точностью, а затем перестроить переведенный смысл в эстетически приятную структуру на языке перевода, которая, по его мнению, соответствует оригиналу. Поэт бежит по лугу без оглядки. Переводчик танцует в кандалах.
К концу этой речи Пенденнис и его друзья смотрели на него, откинув челюсти и недоумевая, как будто не знали, что о нем думать.
— Танцы в кандалах, — сказал Вулкомб после паузы. — Это прекрасно.
— Но я не поэт, — сказал Робин, немного более злобно, чем собирался. — Так что, действительно, что я знаю?
Его беспокойство полностью рассеялось. Он больше не беспокоился о том, как он выглядит, правильно ли застегнут его пиджак, не оставил ли он крошки у себя во рту. Ему не нужно было одобрение Пенденниса. Ему вообще было безразлично одобрение этих юношей.
Истина этой встречи поразила его с такой ясностью, что он едва не рассмеялся вслух. Они не оценивали его на предмет членства. Они пытались произвести на него впечатление — и, произведя на него впечатление, продемонстрировать собственное превосходство, доказать, что быть баблером не так хорошо, как быть одним из друзей Элтона Пенденниса.