— Он умер, — сказала Виктория. — Он умер год назад.
Ох. Рами моргнул.
— Жаль.
— Его звали Линкольн. Линкольн и Летти Прайс. В детстве они были так близки, что все друзья их семьи называли их близнецами. Он поступил в Оксфорд за несколько лет до нее, но у него и вполовину не было такого книжного ума, как у нее, и каждые каникулы они с отцом злобно ругались из-за того, как он растрачивает свое образование. Он был больше похож на Пенденниса, чем на кого-либо из нас, если вы понимаете, о чем я. Однажды вечером он пошел пить. На следующее утро в дом Летти пришли полицейские и сказали, что нашли тело Линкольна под телегой. Он заснул у дороги, и водитель заметил его под колесами только через несколько часов. Должно быть, он умер где-то перед рассветом.
Рами и Робин молчали; ни один из них не мог придумать, что сказать. Они чувствовали себя как наказанные школьники, как будто Виктория была их строгой гувернанткой.
— Через несколько месяцев она приехала в Оксфорд, — сказала Виктория. — Ты знаешь, что в Вавилоне есть общий вступительный экзамен для абитуриентов, не имеющих особых рекомендаций? Она сдала его и прошла. Это был единственный факультет в Оксфорде, на который принимали женщин. Она всегда хотела поступить в Вавилон — она готовилась к этому всю свою жизнь, — но отец все время отказывал ей. Только после смерти Линкольна отец разрешил ей приехать и занять его место. Плохо иметь дочь в Оксфорде, но еще хуже не иметь детей в Оксфорде вообще. Разве это не ужасно?
— Я не знал, — сказал Робин, устыдившись.
— Мне кажется, вы оба не совсем понимаете, как трудно быть женщиной здесь, — сказала Виктория. — На бумаге они, конечно, либеральны. Но они так мало думают о нас. Наша хозяйка роется в наших вещах, когда нас нет дома, как будто ищет доказательства того, что мы завели любовников. Каждая наша слабость свидетельствует о худших теориях о нас, которые гласят, что мы хрупкие, истеричные и слишком слабоумные от природы, чтобы справиться с той работой, которую нам предстоит выполнять.
— Полагаю, это означает, что мы должны извинить ее за то, что она постоянно ходит, как будто у нее в заднице стержень, — пробормотал Рами.
Виктория бросила на него насмешливый взгляд.
— Да, иногда она невыносима. Но она не пытается быть жестокой. Ей страшно, что она не должна быть здесь. Она боится, что все хотят, чтобы она была ее братом, и боится, что ее отправят домой, если она хоть немного переступит черту. Прежде всего, она боится, что кто-то из вас может пойти по пути Линкольна. Полегче с ней, вы двое. Вы не знаете, как много в ее поведении продиктовано страхом.
— Ее поведение, — сказал Рами, — продиктовано самопоглощением.
— Как бы то ни было, мне придется жить с ней. — Лицо Виктории напряглось; она выглядела очень раздраженной на них обоих. — Так что простите меня, если я попытаюсь сохранить мир.
Летти никогда не дулась долго, и вскоре она выразила свое молчаливое прощение. Когда на следующий день они вошли в кабинет профессора Плэйфера, она ответила на неуверенную улыбку Робина своей собственной. Кивнула Виктории, когда он бросил взгляд в ее сторону. Летти знала, что Робин и Рами знают, знала, что они сожалеют, и сама сожалела и даже немного смущалась, что так драматизировала ситуацию. Больше ничего нельзя было сказать.
Между тем, были и более захватывающие дебаты. На занятиях профессора Плейфера в том семестре они зациклились на идее верности.
— Переводчиков постоянно обвиняют в неверности, — бушевал профессор Плейфер. — Так что же это значит, эта верность? Верность кому? Тексту? Аудитории? Автору? Отличается ли верность от стиля? От красоты? Начнем с того, что писал Драйден об «Энеиде». Я постарался сделать так, чтобы Вергилий говорил по-английски так, как говорил бы он сам, родись он в Англии и в наш век. — Он оглядел класс. — Кто-нибудь здесь считает это верностью?
— Я укушу, — сказал Рами. — Нет, я не думаю, что это может быть правильно. Вергилий принадлежал определенному времени и месту. Не более ли неверно лишить его всего этого, заставить говорить как любого англичанина, с которым вы можете столкнуться на улице?
Профессор Плэйфер пожал плечами.
— Разве не неверно также выставлять Вергилия чопорным иностранцем, а не человеком, с которым вы с радостью продолжили бы беседу? Или, как это сделал Гатри, выдвинуть Цицерона членом английского парламента? Но, признаюсь, эти методы сомнительны. Вы заходите слишком далеко, и получается что-то вроде перевода «Илиады» Поупа.
— Я думала, Поуп был одним из величайших поэтов своего времени, — сказала Летти.
— Возможно, в его оригинальной работе, — сказал профессор Плэйфер. — Но он вводит в текст столько бритишизмов, что Гомер звучит как английский аристократ восемнадцатого века. Конечно, это не соответствует нашему представлению о греках и троянцах в состоянии войны.