Теперь еще и пресса! Какой только идиот дал его номер этому газетному журналюге?
У Гереона не было оснований быть приветливым.
– А если я возражаю? – крикнул он в трубку. – У меня по случайному стечению обстоятельств очень много дел.
– Извините, господин комиссар, за беспокойство. Конечно, у вас много работы, как-никак последние дни в Управлении. Но, мне кажется, это, в конце концов, в ваших собственных интересах.
Последние дни в Управлении? Что это значит? Этот парень хотел выжать из него какую-нибудь информацию?
– Что вы имеете в виду? – Рат внутренне сжал кулаки.
– Я имею в виду то, что сказал. – По интонации журналиста было не похоже, чтобы он стремился обвести собеседника вокруг пальца – его голос звучал скорее чуть обиженно. – В конце концов, – продолжал Линген, – ваша книга продавалась бы лучше, если бы мы обсудили ее в «Тагесблатт», господин Рёдер!
Гереон чуть задумался, и внезапно у него созрел подходящий ответ.
– Вы думаете, что прусский чиновник продажен, – ответил он, и ему вполне удалась искусственная взволнованность. – И вы считаете, что поэтому я скажу вам, борзописцам, хоть одно слово?
Рат бросил трубку на рычаг. Теперь новое произведение бывшего коллеги Рёдера не будет больше пользоваться таким успехом в редакции «Тагесблатт».
Фотография на письменном столе вернула его назад в реальность. Йозеф Вильчек смотрел на него так свирепо, что создавалось впечатление, будто он упрекал его в своей насильственной смерти. Лицо на фотографии казалось комиссару чем-то знакомым. Более знакомым, чем обезображенный труп из котлована и чем ночной преследователь, лицо которого было скрыто тенью от полей шляпы.
Возможно, это усы так изменили его внешность. Во всяком случае, у Рата было такое чувство, что он уже однажды встречался с мужчиной, изображенным на снимке. Еще до его смерти. Но с какого ракурса ни рассматривал Рат лицо Вильчека – в фас или в профиль – при всем напряжении своей памяти он не мог вспомнить, когда и где мог с ним столкнуться. Только в апартаментах Марлоу? Или еще раньше? Гереон отбросил эти мысли. Они мешали ему думать о другом. Возможно, он просто слишком часто размышлял о трупах.
Сейчас было важнее другое. Комиссар понимал, что он, так или иначе, должен быть крайне осторожным. Он не мог позволить себе совершить ошибку. То, что в таком случае парадоксально называлось – допустить максимально много ошибок. Ошибок, которые делали раскрытие дела невозможным и при всем при этом не выставляли в невыгодном свете руководителя следствия. Если Рат и не раскроет это дело, он все равно должен действовать по-умному, то есть достаточно убедительно, чтобы никто не счел его дилетантом или еще хуже: не заподозрил бы в чем-либо или не вышел на след правды.
Гереон вздрогнул. Опять зазвонил телефон.
– Комиссар Рат, криминальная полиция, – ответил он на этот раз, чтобы избежать недоразумений.
– «Нибелунген-Ферлаг», – услышал он женский голос, который, похоже, не намерен был терпеть никаких протестов. – Приемная доктора Хильдебрандта, я соединяю…
Прежде чем Рат успел что-то сказать, дама переключила телефон. Мужской голос на другом конце провода он никогда раньше не слышал.
– Ну, мой дорогой! Старательно трудитесь в последние дни? Я сижу здесь как раз над последней версией корректуры. То место, где вы писали об иудаизации полицейского аппарата…
– Господин доктор Хильдебрандт, я полагаю? – перебил собеседника полицейский.
На другом конце провода воцарилось молчание. Издателю потребовалось некоторое время, прежде чем он собрался с мыслями.
– С кем я говорю? – спросил он, откашлявшись.
– Криминальная полиция Берлина. Если вы хотите заявить о преступлении, то вы обратились по адресу. По остальным вопросам я советую вам набрать другой номер…
Хильдебрандт отключился.
Рат выронил трубку. Лицо на письменном столе его предшественника смотрело на него, как будто хотело сказать: «Эй! Забудь Рёдера! Займись мною! Это мое досье!»
Святой Йозеф.
Именно святого ему пришлось закапывать!
В большинстве случаев преступный мир Берлина раздавал титулы своим парням, исходя из других выдающихся качеств, так что там значительно чаще можно было встретить взломщиков сейфов по кличке Вилли или Нож Эди, чем святых. Но Вильчек создал бы проблемы любому индейскому племени при присвоении прозвищ. Собственно говоря, он сделал все и при этом не сделал ничего стоящего. О том, в чем состояла его непосредственная специализация, в досье, во всяком случае, не было никакой однозначной информации. Похоже, в послевоенные годы этот человек подвизался во всех сферах деятельности, но только нелегально, и его постоянно задерживали. Кажется, слово «винегрет» было придумано специально для картотеки преступлений Вильчека. Список начинался простыми кражами, за ними следовали взлом, лжесвидетельство и фальсификация документов, а завершалось все опасным телесным повреждением. Все про все составляло два года предварительного заключения и пять лет тюрьмы, чего вполне хватило для рекомендации в «Беролину».