Старший комиссар вышел на площадь. Сильный ветер кружил старую газету. Как и прежде, это был убогий квартал. Неудивительно, что коммунисты устроили здесь свой штаб, подумал Вильгельм Бём, приближаясь к зданию. Дом Карла Либкнехта напоминал тумбу для политических плакатов, так плотно его фасад был залеплен всякими лозунгами и призывами вперемешку с гигантскими портретами Ленина, Люксембург и Либкнехта.
Разбросанные перед зданием различные предметы свидетельствовали о недавнем митинге. Валяющаяся трибуна, которую только что демонтировали, брошенная бумага от бутербродов, пустые банки из-под пива… Коммунисты явно не отличались аккуратностью.
Двое полицейских дежурили перед дощатым бараком. «Сигареты по ценам производителя» – гласила выцветшая рекламная надпись на деревянной панели над их головами, красная краска на которой частично отслоилась. На двух проржавевших щитах, покрытых эмалью, рекламировалось: «Пивная и игорный дом “Энгельгардт”». Дежурные чувствовали себя заметно дискомфортно в своей синей униформе перед темным входом. Не совсем подходящее место для мужчин в форменных фуражках.
Подойдя к баракам, Бём огляделся. Автомобиль-лаборатория еще не прибыл. Вильгельм знал, что пешком он доберется быстрее – ему надо было бы поспорить с Грэфом. Строительные площадки на Алексе были сейчас самым большим препятствием для городского транспорта. В том числе и для полицейских автомобилей.
– Привет! – пробурчал Бём полицейским и показал свой жетон. – Надеюсь, вы ни к чему не притрагивались.
– Нет, господин старший комиссар. К месту происшествия никто не подходил, – заверил его один из дежурных.
– Кто же обнаружил мужчину?
Другой дежурный, более пожилой, пожал плечами:
– Не имеем представления. Это было анонимное сообщение по телефону. Предположительно какой-то бродяга, который удивился, что труп лежит в его постели. Или в его туалете.
– Бродяга, который звонит в полицию? – удивился Вильгельм. – Хотя звонок в экстренные службы бесплатный. Возможно, вы и правы. И вы сразу прибыли сюда?
– Что значит – сразу? У нас есть еще и другие дела.
– Вы что, ждали окончания митинга?
Бём знал, что после майских беспорядков полицейские по возможности избегают столкновений с коммунистами. И вот теперь один из них разозлился.
– Вы хотите потрепать нам нервы или расследовать убийство? – проворчал старший комиссар.
В бараке было темно, и в воздухе висел сильный запах мочи. Лишь в узкую щель проникал дневной свет. Бём включил карманный фонарик. Труп полулежал, прислонившись спиной к торцевой стене, и туловище его было наклонено вперед. Он был довольно высокого роста, худощавый, со светлыми волосами. Вильгельм сел на корточки, чтобы разглядеть его лицо. Это оказалось непросто, потому что там едва ли можно было что-то рассмотреть. Вместо носа на лице зияла кровавая рана. Кровь сочилась мужчине за воротник, окрашивая рубашку в красный цвет.
Бём услышал, как подъехал автомобиль. Потом раздался голос полицейского:
– Господин старший комиссар уже на месте преступления.
В дверях показался Рейнгольд Грэф с фотоаппаратом на плече.
– Будем надеяться, что у него при себе документы, господин старший комиссар!
– Шутки в сторону, займитесь фотосъемкой, – проворчал Вильгельм. – Потом посмотрим, что у него в пальто.
Прошло немного времени, и темное помещение на долю секунды осветила вспышка.
– Готово, – сказал Грэф, закончив снимать, – но для объявления о розыске этого сейчас недостаточно.
Но объявления о розыске и не потребовалось. У погибшего в кармане действительно оказалось удостоверение, и Бём сразу понял, что это дело будет совершенно особым, а дело Мёкернбрюкке он может теперь включить в число «глухарей». Старший комиссар посмотрел на фотографию в паспорте, с которой на него смотрело серьезное молодое лицо, и тяжело вздохнул.