Свидетель с Грайфсвальдерштрассе видел двоих мужчин, которые тащили по улице ковер. То тележку, то ковер – возможно, труп перегрузили. В каждом случае выбиралось средство для транспортировки, которое не бросалось в глаза в соответствующей ситуации. Оба свидетеля не усмотрели в своих наблюдениях ничего подозрительного, пока им через пару часов неожиданно не задали свои вопросы полицейские. Но никто из свидетелей не смог описать обоих неизвестных. Они были достаточно далеко. Двое мужчин в серых пальто и шляпах – в этом описание совпадало. Других деталей не было – ни черт лица, ни каких-либо особенностей. В отношении цвета волос свидетели тоже не были уверены.
Протоколы допросов, проведенных Шарлоттой Риттер, Рат изучал наиболее скрупулезно. Они были написаны более подробно, чем его собственные, но какую-то особо важную информацию добыть ей, очевидно, тоже не удалось. В доме 17 по Хайнрих-Роллер-штрассе не было свидетелей произошедшего. Во всяком случае, тех, кого бы это как-то коснулось.
В начале девятого пришла Эрика Фосс, которая была удивлена, увидев своего шефа в кабинете.
– Обычно вы не приходите так рано, господин комиссар!
– А вы, надеюсь, наоборот, фройляйн Фосс, – ответил Гереон.
Не дожидаясь его просьбы, секретарша поставила перед ним чашку кофе. До сих пор он только курил, чтобы взбодриться, и был рад, увидев перед собой дымящуюся чашку. Он пытался упорядочить свои мысли, но ему это не удавалось. С одной стороны, потому что у них просто еще было слишком мало информации, чтобы создать из этого что-то толковое, с другой – потому что одна женщина постоянно занимала его мысли. Одна женщина, которая ничего там не потеряла. Милое узкое лицо, решительный рот, темные глаза, в которых можно было утонуть. А когда она улыбалась, на ее левой щеке появлялась ямочка. Если она улыбалась.
Рат вышел из кабинета. Когда он принес протоколы допросов обратно Геннату, там уже царило оживление. Гертруда Штайнер была, конечно, на своем месте, а Хеннинг и Червински стояли вместе с советником у его письменного стола. Перед ними лежали карты города, на которых были отмечены лесные массивы. Эрнст дал оперативникам несколько коротких указаний, из которых Гереон заключил, что сегодня они начнут прочесывать леса вокруг города.
Тем не менее Геннат дал свое согласие, когда Рат сообщил ему, что он намерен предпринять. Комиссар на самом деле рассчитывал увидеть во взгляде советника что-то вроде признания или в любом случае одобрение. Как и всегда: Будда, похоже, ему симпатизировал, а это в инспекции А было самым главным. Но Бём мог воспротивиться тому, что предлагал Гереон.
Правда, Геннат не освободил его от утреннего совещания. И опять этот укол, когда появилась Шарли! Но, по крайней мере, она его поприветствовала.
– Доброе утро, господин комиссар, – сказала девушка.
Совещание длилось недолго – у полиции было не так много информации для обсуждения. В основном речь шла об обобщении полученных на данный момент сведений и о трудоемкой операции по прочесыванию лесных массивов, в которой предстояло задействовать сотни полицейских. Кроме Хеннинга и Червински, Будда выделил еще несколько сотрудников, которые должны будут контролировать работу полицейских на определенных участках леса. В основном они работали парами, и в какой-то момент Рат стал опасаться (а может быть, он на это надеялся – точно он не мог это определить), что Геннат снова определит его в пару с Шарли. Но Будда решил, что он будет работать самостоятельно.
В девять часов Гереон смог, наконец, покинуть «замок». Он еще раз поехал на кладбище, чтобы перепроверить прежние показания и, может быть, получить дополнительную информацию. Прежде всего, он хотел начать со школы. Пока удалось получить лишь скудные показания коменданта и его жены, но сегодня утром эта информация может пополниться. Такого количества потенциальных свидетелей не может быть ни в одном другом здании на Хайнрих-Роллер-штрассе.
Когда Рат в начале десятого зашел к директору 58-й школы для мальчиков, человек триста учащихся этой школы уже заняли свои места в классах. При всем при этом комиссар мог бы и не совершать своего визита. Когда он высказал пожелание посетить все классы, окна которых выходят на кладбище, директор, у которого было красивое имя Эдельхард Функе, строго выговорил ему: это излишне! Конечно, никто ничего не мог видеть!