Селести уткнулась к нему в плечо, и из глаз ее потоком потекли слезы. Гордая, несгибаемая Селести стала маленькой девочкой, которая нашла себя защитника и может выплакать у него на груди все свои обиды. И какими же сладкими были эти горькие слезы.
— А твои родители? — спросила она. – Они же не примут меня в свой дом.
— Примут. Они тебя уже приняли.
Вечером Энрики объявил всем, что они с Селести решили пожениться. Жуниор и Тиффани приняли известие без особого энтузиазма.
— А как же мама? — спросил Жуниор.
— Она по-прежнему останется вашей мамой, и у вас появится еще одна, а Гиминью будет вашим настоящим братом, — поспешил разъяснить Энрики.
Марта с улыбкой поздравила сына, но про себя подумала, что сын уж слишком торопится — ей хотелось получше узнать женщину, которая будет растить ее внуков. Сезар успел уже рассказать ей о прошлом Селести, и она посочувствовала ей за горький опыт. Кто знает, к каким психическим ломкам мог он привести?
Успокоившись, Селести решила поговорить с Мартой. Опыт молчания не прошел для нее даром, она убедилась, что молчание ни к чему хорошему не ведет.
Она выбрала для разговора подходящую минуту, когда Марта не была ничем занята, и спросила:
— Можно с вами поговорить?
— Конечно, — кивнула Марта, предчувствуя, что разговор будет нелегким для обеих, и повела ее к себе в спальню.
— Вы все уже знаете, — начала Селести, — и я бы должна была сама вам все рассказать, но мне было стыдно, и потом я понадеялась, что мне будет проще говорить, если я продвинусь по работе, если вы все увидите, что я на что-то способна. И еще я боялась, что вы выгоните меня из своего дома, не за себя боялась, за Гиминью, он-то ведь ни в чем не виноват!
Селести говорила так искренне и доверительно, что Марте сразу стало легко с ней.
— Я понимаю тебя, ты же совсем нас не знала, но Гильерми, его-то ты знала...
— Я очень любила вашего сына, дона Марта, — горячо сказала Селести. — Когда он был «чистым», так это называется у наркоманов, он был нежнейшим из мужчин — и худшим, когда был под кайфом.
— Я знаю, — горько кивнула Марта.
— Если бы я принялась вам рассказывать все наши беды, вы подумали бы, что я бью на жалость или что-то вымогаю. Или что я тянула Гильерми на дно... До рождения Гиминью мы кое-как сводили концы с концами, но потом стало совсем худо. Все деньги Гильерми тратил на наркотики, и мы частенько голодали. Мне казалось, что малыш не выживет, и я крутилась, как могла. Я продала все, что было в доме, и настал момент, когда продавать, кроме себе самой, было уже нечего. Что мне оставалось делать? Я спасала вашего сына и своего.
Она замолчала, глядя в свое горькое прошлое неподвижным взглядом, не осуждая себя и не выгораживая, просто не видя иного выхода.
— А как только нашла другую работу, то сразу и ушла из ночного клуба, — добавила она.
— Гильерми не имел права так поступать с тобой, — с вздохом сказала Марта.
— Он ни в чем не виноват. Это я не сумела устроиться по-иному, — кротко ответила Селести.
Жизнь Селести не укладывалась в правила, которым с детства учили Марту, но правила были наживными, а благородное сердце досталось ей от природы, и оно оценило благородство молодой женщины.
— Я чувствую, что Энрики будет счастлив с тобой, — сказала она, привлекая к себе Селести. — Спасибо тебе, дочка, что пожертвовала собой ради моего сына и внука. И если можешь, прости нас за пережитое. Мы все тебя очень любим.
— Простите вы меня. — горячо ответила Селести, — простите, что не сказала...
— Я простила тебя, мой ангел, я простила.
Они обе сидели, плакали и чувствовали себя счастливыми.
В этот вечер в доме Толедо царила особая атмосфера, она наступает всегда, когда в дом вступает большая чистая любовь и согревает своим теплом всех в нем живущих, пробуждая самые трогательные воспоминания, самые нежные чувства.
Луиза, узнав, что надумал Энрики, побежала сообщить новость Анжеле.
С тех пор как она забрала Анжелу из сиротского дома, куда та попала по милости Сезара — так, во всяком случае, считала Луиза, — старая служанка неустанно пеклась, чтобы сиротка получила все блага, которые причитались ей по праву.
— Огорчу тебя, но скажу, — заговорила она. — Энрики женится на Селести. Уж и родителям, и детям сказали!
— Этой свадьбы не будет! Они никогда не поженятся, никогда! — выкрикнула Анжела.
И как же ей было горько, что семья Толедо предпочла ей какую-то втирушу, мерзавку, проститутку! Значит, Энрики врал ей, говоря комплименты, значит, он издевался над ней, над ее чувством, а теперь еще смеет и упрекать за то, что она, Анжела, видите ли, вела себя недостойно и позволила себе шантаж! Упрекал ее и Сезар. Он, видите ли, всегда считал ее другом семьи и не ожидал от нее такого.