Однако нет ничего постоянного. Если вглядеться в эти людские ручейки, то и здесь можно заметить перемены: Если раньше ветераны шли по полю бравой походкой, то теперь, шаркая ногами и опираясь на палочку, они скорее плелись, на встречу со своей молодостью. Если раньше они за ручку вели своих детей и внуков, чтобы похвастаться ими перед своими однополчанами, то теперь дети и внуки вели своих стариков, чтобы те, хоть на несколько часов смогли забыть о своих болячках в кругу друзей. Если раньше то здесь, то там слышался звон стаканов и тосты за Победу, то теперь ветераны всё чаще и чаще пили молча, не чокаясь, поминая того, кто не пришёл в этот год и не придёт более уж никогда. За кустом персидской сирени, как бы случайно стояла карета скорой помощи. Иногда можно было заметить, что милиционер, дежуривший на поле, усаживал в неё ветерана, которому вдруг стало плохо, или пожилой человек не рассчитал своих сил, поминая товарищей. Карета уезжала, а на её место снова, как бы случайно, вставала следующая. Количество посетителей поля резко уменьшилось. Теперь никто не стоял — скамеек хватало на всех.
На боковой дорожке, напротив казармы Павловского полка, где теперь располагалось "Ленэнерго", сидели трое мужчин и женщина пенсионного возраста. Рядом с ними, немного поодаль, расположились трое ещё не солидных, но уже и не молодых людей. По их поведению безошибочно можно было определить, что это были дети ветеранов. Они внимательно наблюдали за родителями и обсуждали что-то очень важное. По их лицам можно было предположить, что эта проблема никакого отношения ко дню Победы не имеет.
Ветераны тоже отошли от военной тематики и перешли к обсуждению, как говорится, текущего момента.
— Ты давно освободился? — спросил Василий Николая.
— На прошлой неделе.
— Почему на прошлой? Вам же в шестьдесят первом по пятнадцать лет дали, значит по моим расчётам…
— У них там свои расчёты. Когда на зоне кого-то мочат, следователь сильно не упирается: берут зэков, которые за убийство сидят и на них всё вешают.
— Но ведь должны же хоть какие-то доказательства быть предъявлены суду!
— Я тебя умоляю! Какие в зоне доказательства? Свидетелей сколько угодно: что следак скажет, то и засвидетельствуют.
— А сын когда вышел?
— Так он и второй срок тоже со мной вместе получил.
Василий недоверчиво посмотрел на товарища, но вспомнив, как сам сидел в психиатрической больнице, сочувственно покачал головой.
— Да, у нас это умеют. А почему не сообщил?
— Я же знал, что мы здесь увидимся.
Кузьма, докончив читать передовицу, сложил газету вчетверо и с раздражением сунул её в карман.
— Вот я не понимаю, — обратился он ко всем, — что значит социализм с человеческим лицом?
— Выходит, что мы всю жизнь с нечеловеческим жили? — поддержала его Маша.
— На своё бы лучше посмотрел, — зло сказал Николай. — У самого лицо обгажено, вот он и считает, что у всех такое же.
— Да тише ты! Мало что ли сидел за это? — одёрнул товарища Кузьма.
— А что я такого сказал? Просто на таком высоком посту можно было и вывести родимое пятно.
— Они не выводятся.
— Прямо! — Николай закатал рукава и показал руки. — Помните, всё в татуировках было — вывел.
— Причём тут татуировки? Я говорю, думай, что болтаешь.
— Ничего страшного. У нас сейчас, это, как его? Плю, плю…
— Плюрализм, — помог Василий.
— Тьфу ты господи! — сплюнул Николай, — слава и те не наши — американские. Слушать противно.
На соседней скамейке разговор шёл явно не о политике.
— Надо как-то сообщить им, — сказал Андрей.
— Представляете, какой это будет для них удар? — Николай с сожалением посмотрел на родителей.
— Шило в мешке не утаишь. Узнали мы, узнают и они, — рассуждал Александр, — только неизвестно при каких это будет обстоятельствах. А сейчас мы рядом и вон скорая помощь на всякий случай дежурит.
— До этого не дойдёт, — уверенно сказал Андрей, — они ещё не старые.
С плюрализмом, слава богу, было покончено, оставалось разобраться с застоем.
— Я понимаю, у Брежнева был застой, у Черненко, у Андропова, но этот-то молодой! О каком застое может идти речь?
— Имеется в виду застой экономический, — объяснил Василий.
— Полный бред, — не выдержал Кузьма. — У самой богатой страны мира экономический застой! Чего не хватает?