Мойра ей обрадовалась:
– А, деточка, Бог с тобой, добралась! Проходи, чаю попьем.
– Только это, – Магдала смутилась, – без виски, ладно?
– Само собой, какой уж сегодня виски. Хотя, может, и надо бы…
И словоохотливо рассказала, что лавку открыл ее дед, «этот вот Эд Ханрахан, упокой его душу, Господи, буйный был человек», и что было это еще до «той войны» – давно, поняла Магдала.
– А я тут поговорила с теткой своей, она, конечно, тоже уже не молоденькая, и она эту твою… хранительницу, знаешь, помнит. И слава Богу, а то я уж вчера, честное слово, испугалась немного. Приходят, понимаешь… Ну что, будем за работу приниматься? Да? Давай чашки помою и тогда я тебе покажу, как шьют, ты же за этим приехала?
Магдала закивала. Чудесная страна Ирландия, зря ее Роза так…
– А чего ж вы нас испугались? – спросила она в спину Мойры, которая как раз споласкивала чашки в раковине.
– Ну так чего, – отвечала та, – время какое – темно уже почти, и тут – раз, люди незнакомые. И говорят странно. А старуха еще и Анну поминает. Я вас, грешным делом, за этих приняла.
– За каких «этих»?
– А вот за таких. – Мойра обернулась, и Магдала опять увидела ее давешнюю: нахмурена, брови домиком, пухлые щеки втянуты внутрь, рот сжат. – Ну, про которых лишний раз не говорят. Которые из холмов.
– А!
– Тсс!
– Так они же с крылышками…
– Тьфу на тебя три раза, девушка. – Мойра и перекрестилась, и зачем-то показала фигу всем четырем углам лавки. – С крылышками – это вздор все, а настоящие эти – они вот в точности такие, не про нас будь сказано. Садись тут, чтобы свет сюда вот, ага… ты вообще-то вышивать умеешь?
– Учили в школе.
– Гладью?
– Немного…
– Тогда смотри, вот я тебе полотна дам кусок небольшой, на платок примерно, и ты пока карандашиком нарисуй что хочешь, цветы там какие, а потом вон бери нитку, иголку и вот так, смотри…
Она очень ловко пошла обметывать контур веселой птицы – голову, клюв, хитрый глаз, крыло. Потом стала внутри крыла класть редкие стежки поперек. И при этом не умолкала. Говор у нее был певучий, и Магдала иногда даже слов не разбирала – просто прислушивалась, как к музыке.
– …с виду обычные парни или девушки, а то бывает – старуха или старик, или средних лет, детьми только не показываются. Люди как люди, только… как-то рядом с ними аж мороз по коже.
По поперечным стежкам плотно, один к другому, пошли продольные. Крыло поднималось над белой тканью – Мойра будто из воздуха его лепила. Магдала со вздохом посмотрела на свой пустой «платок». В голову ничего не приходило, кроме дурацких слащавых узоров со школьных картинок.
– Ну а потом, как ты сказала, что на корабле, так я уже не так боялась, конечно. Эти – они воды не любят, хотя ученые люди говорят, что они вроде как из воды вышли.
– Может, потому и вышли, что не любят, – сказала Магдала. – Любили бы, так сидели бы себе в той воде.
– И верно! – Мойра засмеялась. – А ты что же не шьешь?
– Не знаю, что нарисовать. А это там у вас что?
– А открыточки. Тут же у каждого, считай, родня где-нибудь далеко. У кого в Австралии, у кого в Америке (она смешно сказала – «в Мерике», но Магдала поняла), куда нас только не занесло. Вот и пишем.
– Мне тоже надо написать, – призналась Магдала. – Можно я возьму?
– Бери, бери. Да ну, брось ты, бери просто так. И когда ты еще за деньгами полезла – я тоже поняла, что вы не эти. Они денег не признают, все какой-то ерундой норовят расплатиться, если покупают что.
– Я что-нибудь особенное хочу вышить… ой.
На одной из открыток – будто старательный, но неумелый ребенок рисовал – высокая женщина в длинном алом платье, руки вытянуты, как будто сейчас пойдет танцевать, и на левой ладони – как цветок – огонь.
– А, так это святая Бригита, добрая Брейд, – довольно сказала Мойра. – Вон, видишь, и плащ при ней, и огонь. Что, неужто ее хочешь вышивать?
– А можно?
– Отчего же нельзя? Ты же мастерица, что решишь, то и будет.
«Знаю, знаю», – подумала Магдала и улыбнулась. Она старательно срисовывала рыжую Брейд на полотно. Получалось не хуже, чем у того, кто открытку делал.
– Да, так вот… – Мойра откусила нитку, заправила новую, пошуршала, устраиваясь поудобнее. – Тетка моя эту Розу вроде как знала. Только все тут думали, что она умерла давно. Они с бабкой Анной подружки были. Анне покойнице было под восемьдесят, стало быть, и Розе твоей никак сейчас не меньше. Бренда, это тетка моя, правда, помнит это все неважно, девочкой тогда была. А жизнь-то у нас тут, знаешь, никогда не была легкая. Три беды, говорят, в Ирландии: голод, нищета да скверная погода. – Она тихонько засмеялась. – Ну, оно кому как, конечно, а только смотри, народ мы крепкий. Вон, на что твою хранительницу полоскало, а в могилу она, похоже, пока не собирается. – И мастерица постучала по столу согнутым пальцем.