А однажды вместо письма прибыла посылка. Уже два года шла война, наш порт разбомбили, многие дома были разрушены. В тот день мама получила почтовое извещение и вернулась домой с небольшой бандеролью, от папы. Когда мы разорвали бумажную обертку, на стол выкатились пять монет – золотые, явно старинные, с неровным ободком. Изображение на них было полустертым – угадывался лишь всадник в короне. Надпись была совершенно неразборчивой.
Надо сказать, что с тех пор, как папа уплыл, наше материальное положение пошатнулось. Мама продолжала давать уроки музыки, но доходы от них были невелики. Тогда мама открыла домашнюю кухню и стала готовить обеды на заказ. Однако клиентов у нее было немного: с исчезновением отца мама стала очень рассеянной, она путала ингредиенты, добавляла сахар в грибной суп и черный перец – в яблочные пироги. Когда началась война, работы у нее и вовсе не стало. Так что монеты пришлись очень кстати. Мама выменяла их на картошку у одной старой женщины, которая жила за городом и держала огород. Я помню этот наш поход за картошкой. Старуха долго отказывалась верить в то, что монеты настоящие, и пробовала их на зуб. Мое внимание привлек ее головной убор – высокая конусовидная шапка из темной накрахмаленной ткани, к которой была пришита прозрачная вуаль. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Во время войны наш городской театр закрылся, актеры были призваны на фронт или разъехались кто куда. В здании остался лишь сторож, который постепенно выменивал театральные костюмы на дрова и еду для своей семьи. На опустевших городских улицах встречались люди в огромных муфтах, потертых бархатных камзолах, испанских воротниках, сапогах со шпорами и отворотами, суконных чепцах и проеденных молью накидках, отороченных беличьими хвостами.
На прощание старуха вдруг положила в мамину сумку вареное яйцо. По тем временам это был царский подарок.
Последнее письмо от моего отца пришло через несколько лет после войны. Я тогда учился в выпускном классе гимназии. Мама распечатала конверт. Письмо было написано на неизвестном нам языке. Даже алфавит был нам не знаком. Он напоминал клинописные таблички, которые я однажды видел на экскурсии в столичном археологическом музее. Однако это странное послание явно предназначалось именно нам: внизу страницы стояла подпись отца, сделанная обычными, латинскими буквами. И тогда мы обратились к господину Кроммелю.
Господин Кроммель в молодости был путешественником. Он увлекался археологией и древними языками. Состарившись, он приобрел антикварную лавку, однако редких вещей в ней почти не было. В витрине были выставлены по большей части старые будильники, посеребренные портсигары и пуговицы от военных мундиров. И все же если кто-нибудь в нашем городе и мог нам помочь, то это был именно господин Кроммель. Он принял нас в своем кабинете, над антикварной лавкой. Господин Кроммель сидел в огромном кожаном кресле с высокой спинкой и резными ручками. Стол был обтянут зеленым сукном.
– Этот документ написан на аккадском языке, госпожа Брент, – сказал он, взглянув на рукопись. – Аккадский был официальным языком Вавилонии и Ассирии во втором тысячелетии до нашей эры. Можете считать, что вам крупно повезло: я изучал этот язык в Гейдельберге.
Мы смотрели на письмо в глубоком недоумении. В отличие от мамы, с раннего детства демонстрировавшей способности к математике, музыке и иностранным языкам, папа никогда не был силен в науках – так, во всяком случае, рассказывала мне тетя Катарина. Сама мысль о том, что отец мог воспользоваться столь редким языком, казалась нам невероятной. И главное, зачем он это сделал? Как бы там ни было, рукопись лежала перед нами, на обтянутом сукном столе. Господин Кроммель тем временем достал откуда-то лупу и погрузился в чтение.
– Молодой человек, пожалуйста, оставьте нас на пару минут, – обратился он ко мне.
Я повиновался и вышел в коридор. Там было полутемно, пахло подгоревшей кашей. Я различал звук голосов, доносившихся из-за закрытой двери, но не мог разобрать, о чем идет речь. Затем дверь распахнулась, и из комнаты вышла мама. За всю дорогу домой она не проронила ни единого слова. Тем вечером мама сожгла все фотографии отца, все его письма и вообще все документы, в которых упоминалось его имя. Открыв утром дверцу погасшей печки, я обнаружил обугленный клочок листка с аккадским письмом. Все остальные свидетельства существования моего отца превратились в золу, и восстановить их не было никакой возможности – будь ты хоть сам Лавуазье со всеми его колбами. Я попытался вытащить обугленный клочок бумаги из печки, но он рассыпался у меня в пальцах.