Александр кивнул. Ему казалось, что у него сейчас сердце выскочит из груди. Все разворачивалось так стремительно. И так же стремительно покрывалась забвением вся его недавняя жизнь.
– Анна сейчас наверняка в хранилище. Вы сначала каюту посмотрите или?..
– Или, – Александр улыбался, глядя на Джошуа. – Пойду в хранилище.
Джошуа кивнул его словам, как само собой разумеющимся. Показал, как пройти: налево по коридору, потом вниз по лестнице.
Корабль обнял Александра с наивной радостью друга детства. Корабельные запахи палубной краски, машинного масла, морской воды пьянили, кружили голову. Здесь все было так просто… и так правильно. Даже усталость после четырехчасовой гонки по хайвеям сейчас была сладка, как бывает, когда наконец-то доберешься домой.
Александр остановился у распахнутой двери в хранилище. К корабельным запахам добавился острый, будоражащий запах книг. Анна стояла на стремянке и тянулась еще выше, пытаясь поставить на полку какой-то объемистый том. Александру показалось, что он не видел ее сто лет. Что его глаза соскучились по ней, вот такой – высокой, тонкой, тянущейся еще выше. В дурацком джинсовом комбинезоне, с небрежно заколотыми на затылке рыжими волосами.
Пока она не замечала его присутствия, он торопился вдоволь наглядеться. Наконец том был водворен на место, она спустилась со стремянки и оглянулась. Солнечный луч, протиснувшийся в иллюминатор, осветил ее лицо, она отмахнулась от него – отстань. Она была слишком занята, смотрела на Александра.
В ее взгляде не было удивления, только радость. Так бывает, когда мы читаем мрачную книгу, а она неожиданно заканчивается чем-то добрым.
– Ты послушал песню? – Анна, как всегда, считала, что собеседник должен с легкостью следить за ее мыслями.
– Да, я послушал песню, – на этот раз Александру не пришлось разгадывать, о чем же она говорит. – Я послушал песню… правда, когда уже сам сюда ехал. И вот теперь у тебя есть новый помощник!
Он не решался сказать ей, что пока собирается ехать только до Ки-Веста.
– Ты уже был в своей каюте? – Анна взглянула на номер на ключе. – О! Мы совсем рядом. Давай я тебя туда провожу, а потом пойдем на ланч. У нас много работы после ланча.
И она устремилась в глубь коридора.
– Когда мы отходим?
– Мы уже отошли. Слышишь? Работают двигатели, и пол слегка вибрирует. Я уже научилась понимать! – она взглянула на него с гордостью умненькой девочки. – Ты к нам надолго?
– Пока до Ки-Веста, – Александр не мог соврать.
– До Ки-Веста так до Ки-Веста, – Анна кивнула легко. Если она и была разочарована, то никак этого не обнаружила. – Надо успеть разобрать кучу новых поступлений.
Он шел за ней по темному коридору где-то в брюхе огромного корабля. Он еще пытался убедить себя, что сойдет в Ки-Весте, но в глубине души уже не верил в это. Он смотрел на узкий силуэт Анны, скользящий на пару шагов впереди, прислушивался к урчанию корабельных машин и осторожно привыкал к новому чувству: вернулся домой.
Кэти Тренд
Абсолютно скользкая ткань
На парусном корабле обязательно бывает вымпел.
На маленьких яхтах это колдунчики, маленькие ленты, привязанные к снастям. На большом парусном корабле вымпел поднимается на мачте, как настоящий флаг. Назначение вымпела техническое: он делает ветер видимым. Обычно это длинная полоса легкой ткани, шириной от полуметра до метра, длиной метров этак двенадцать.
Мы с Сандрой терпеть его не можем.
Проблема с вымпелом состоит в том, что он очень легко запутывается. Стоит только привестись, и дурацкая эта лента вплетается своими двумя зубцами в ванты, или наматывается на штаг, или обвивается вокруг мачты мертвым узлом. И эта проблема – моя и Сандрина. Моя потому, что обычно на брам-стеньгу поднимается мой матрос Мартин, молчаливый и немного скованный на палубе и удивительно подвижный и пластичный наверху. А Сандра славится своим умением быстро шить на машинке, так что подрубать, надставлять и перешивать эту нашу головную боль приходится ей.
У вымпела отвратительный характер. Он очень любит запутаться в какой-нибудь неподходящий момент. Не то чтобы мы не умели следить за ветром по другим признакам, но, знаете ли, раздражает, когда мы, такие все из себя красивые, как символ мечты и надежды, идем по длинной и красивой шхере куда-нибудь в Ставерн, мимо какого-нибудь Лангезунда, на фоне рубленых норвежских скал, всеми своими выветренными лицами глядящих на нас сверху, а вымпел треплется на фок-мачте неопрятной буквой «Р» и портит весь наш прекрасный вид.