- Вынуждена сообщить вам, - как можно более нейтрально начала Ливьен, но ей показалось, что температура на кухне упала на пару десятков градусов, - что никуда против своей воли ваша дочь не пойдёт. И никто не имеет права заставлять её. А если мы один раз столкнулись с насильниками, это не значит, что теперь насилие стало разрешено всем, кто раньше был или казался адекватным.
- А кто нам вообще помешает? - спросил отец Эвитты, похоже, просто ради того, чтобы поспорить.
- А вам помешает Город. - ответила Ливьен - Не затем он выстоял в Звездопаде и Вечной войне, чтобы теперь преклоняться перед теми, кто, как вы, возомнил себя всесильным. И вам помешаю я, раз мнение вашей дочери теперь не учитывается.
Неизвестно, чья эта была магия, - но стакан с водой, стоявший на столе, и который ведьма сжала в руках, покрылся льдом и внезапно брызнул стеклянно-ледяным крошевом.
"Пока мы живы, мы будем живыми и вести себя так, как ведут себя при жизни." - прошла сгенерированная наспех надпись в небе Сумрака, где утверждения жизни было, наверное, гораздо больше, чем смысла.
Глава 11. Несъеденное блюдо
- Если ты хоть кому-то навредишь здесь - берегись! - сказал Джастину старший брат.
Это замечание младший счёл издевательством.
После всего того, через что он прошёл и что с ним сделали, - здесь и не только, - его ещё смеют подозревать в том, что он что-то может и на что-то способен! Хотя... в этом есть и какая-то лесть, признание его силы. Пусть даже он прямо вот так её в себе и не найдёт.
Но вот если хорошенько поищет... Голубые глаза старшего брата, горящие ненавистью и гневом, могли быть хорошей помощью в этом сомнительном деле.
Очень хотелось пожалеть себя, прижаться хоть к чему-то, пусть даже мысленно, - но никак не выходило.
За то долгое время, пока он взращивал в себе дикого дверя, свирепого, безжалостного и кровожадного, он забыл, как жалеть себя - и уж тем более, как его могут жалеть другие. Сам же он, естественно, никого не жалел: и никому в Сумраке это и не было нужно. А кому понравится делать то, что не нужно никому, и вдобавок учиться этому?
Особенно - чтобы его пожалели просто по-человечески, не сюсюкаясь и не снисходя до него, как до блохастого щенка с помойки.
Кто такие щенки, мужчина знал лишь отдалённо, - в Звёздной системе они не были особенно распространены.
А Город для своих обителей предпочитал создавать немного других животных, среди основных качеств которых были скромность, ненавязчивость, умение прожить и без помощи человека, одинаковое настроение, отсутствие особенной игривости - и необычность.
Можно было, например, увидеть огромного льва с гривой, напоминающей морскую пену во время шторма, прогуливающегося на окраине квартала.
Или табун огромных мощных единорогов на пастбищах вдоль путей сообщения.
Или огромных крылатых львов, котрые гуляли в диких полях около Горного района, сложив крылья и расправляя их, чтобы погреться и поиграть между собой.
Или своры собак между домами в крохотных локациях, напоминающих маленькие деревенские улочки с крошечными домиками и широкими, извилистыми улицами, скачущими по холмам. Но у всех этих животных было одно общее отличительное свойство: они были абсолютно безобидны.
Сумрак, Город, просто не был способен атаковать как бы то ни было тех, кто поддерживал его - и кого поддерживал он.
В Сумраке существовало много обычных человеческих пороков и добродетелей, чувств и эмоций, и в том числе и, должно быть, жалость, но Джастин об этом не знал. А если и знал, - то только чисто теоретически и на чужом примере, относившемся так же к чужим. К тому же, он уже очень давно почти не выходил из здания станции.
Поэтому и не понимал, ни как это, ни что это такое.
Чужое для чужих, увиденное со стороны и не предназначающееся для тебя - слишком много отчуждения для того, чтобы мы могли хоть как-нибудь проникнуться или прочувствоваться. А такого - да даже для простого раздражения не хватит. Да и стоит ли хоть оборачиваться в сторону чего-то, что просто прошуршало мимо? Да мало ли чего там постоянно шуршит, каждый день и каждую минуту!
Джстин был уверен, что победившая армия Сумрака и наказывала тогда не именно его, а просто разбиралась в опасным последствием или просто с опасностью в его лице, но всё равно, это было как-то безлично. Хотелось почувствовать себя человеком, - пусть одиноким, пусть плохим, пусть ненавистым, пусть отверженным. Но не предметом, каковым он себя и чувствовал потом во время этого лавова заточения, когда Прорицательница, алл-и-йя Мирс, приходила к нему каждый вечер - и меняла на дверях его камеры накладку времени и ставила новую взамен износившейся.