Одарённые люди, способные относительно легко научиться чему-то новому, в то время, как остальным для изучения того же самого потребовались бы месяцы, а то и годы.
О Мастерах ходили разные слухи.
Первый и самый безобидный - это то, что они все очень красивые, хотя в Городе уродов или откровенно некрасивых людей нет и никогда не было.
Должно быть, Город как-то влиял на внешний вид своих жителей, не выбраковывал же он тех, кто казался или мог стать некрасивым, ещё на моменте их раннего младенчества!
Второй - Мастера были безэмоциональными и холодными, или, по крайней мере, успешно казались такими окружающим, кто не был, как они.
Трудно сказать, что именно должна была означать такая холодная отстранённость: высокомерие, нежелание связываться с теми, кто, по сравнению с ними, должен был быть или казаться низшим, или просто низкий эмоциональный диапазон, потому что все их силы уходили и уходят не в эмоции, а совершенно в другие сферы деятельности и восприятия.
А может, они просто были обычными людьми, робкими и одинокими, которые не знали, как открыться другому и как сделать так, чтобы стать для кого-то единственными, любимыми и неповторимыми во всех смыслах этого слова.
А не просто каким-то Мастером, одним из многих, с хрупкой андрогенной фигурой и в безличном чёрном неформальном костюме, капюшон которого закрывает неизменно симпатичное лицо.
Но факт остаётся фактом: никто не слышал, чтобы Мастера сами шли к кому-то - да никто из обывателей Сумрака в них лично и не нуждался. А кем, где и как они работают, никто, собственно, и не знал.
- Я слежу за тобой, Джас! - прошипел Эдвард, буравя младшего яростным синим взглядом, в котором, казалось, бушевало пламя.
Джастин насмешливо поклонился.
- Приятно знать, что мой старший брат всё равно любит меня и не забывает. - улыбнулся он в ответ на явную угрозу.
Приятно было знать, что даже будучи сломленным, он таким не кажется.
И он тоже может заставить кого-то сделать что-то, что происходило бы по его, Джстина, воли. Пусть даже в глубине души это и вызывало у него боль, как удар тупым предметом по застарелому шраму.
Я ненавижу тебя, Джастин. Ты мне больше не брат.
И Эдвард рано или поздно скажем ему это, признается, как только Джастин заставит его сделать это невольное признание.
А пока - надо заставлять верить других и самого себя, что он может кривляться, паясничать и шутить даже после всего, даже несмотря ни на что.
Даже несмотря на этот лавов красный шейный платок, вернее, на то, что он прикрывает.
А даже лёжа на спине, на обеих лопатках, не оставлять попыток подняться или хотя бы перекатиться на бок - мужчина считал, что ему нужен был повод продолжать уважать себя - и простить за поражение.
И для себя он всё это нашёл.
Теперь, когда он оказался в странном, двойственном положении, - уже наказанным, но всё ещё отбывающим наказание, и несвободным на свободе, изгоем, которого никто почему-то не имел права назвать этим словом, - он должен был постоянно бороться.
Бороться за всё, что остальные люди даже не замечают и делают совершенно просто и естественно, не замечая даже того факта, насколько много у них, на самом деле, прав. Да что там, прав? У них даже права иметь обязанности были!
А у него - нет. Только разве что показываться время от времени кому-нибудь на глаза, кто его даже не заметит, - а если и заметит, то обязательно сделает персонажем новой страшилки Сумрака, которая появилась непонятно как.
Потому что он, Джастин, - он не герой.
Он бывший злодей, сломленный, заурядный и унылый. Про таких не говорят и не думают. Попался кому-то на глаза, стал героем ещё одной истории, страшной и нелепой, дал понять, что единственное, что он теперь может - это просто быть для всех привидением из плоти и крови, - и всё. Функция выполнена.
Дело, - единственное, для чего его ещё держат на станции и в мире живых, сделано. Живи или умирай и дальше.
Даже не ничтожество - вообще никто.
Никто - и ничто.
Какое-то движение впереди привлекло его внимание.
Там, среди однообразного разнообразия, среди кукольно-доброжелательных, одинаковых лиц, симпатичных и каких-то равнодушных, бесчувственных, появились новые люди, которые прямо-таки притягивали его к себе, как магнит.
Джастин ускорил шаг, стараясь не перейти на бег.
Конечно, это не было запрещено... просто никто, наверное, уже и не помнит, когда по коридорам станции кто-то бегал. А ему, оставшемуся в пустоши одиночества, замурованном в себе, сейчас, как оказалось, очень хотелось хоть как-то прикоснуться к эмоциям. И это при том, что он смог выйти из этой лавовой клетки и никто вроде как не издавал и не принимал закона, по которому с ним никто не имел права общаться, равно как и он сам не имел права ни с кем говорить! К чужим эмоциям прикоснуться - своих у него уже давно не было.