И он ещё в своём звёздном уме, чтобы требовать от своих жителей, ставших его неотделимой и важной частью, ни с того ни с сего превращаться в оборотней - или запретить себе это делать.
Как сказал кто-то из Прорицателей, в знак своей искренности и чистоты помыслов и намерений дослужившихся при этом до ведьм, опять же - "вавилонский мир".
Это была какая-то старая легенда о башне, которую строили люди, осознавшие своё родство с богами, а боги не одобрили то ли такое родство, то ли тот факт, что люди начали осознавать себя. Но строительство башни продвигалось отлично, - тем более, что все люди объединились для того, чтобы довести строительство до конца.
Вообще же, вавилонская башня упоминалась в древних трактатах, как символ зла, смертельной гордыни или гордости, или как желание померяться силами с богами, которые могут и не принять вызов, брошенный им смертными, а просто взять - и помешать смертным делать своё дело, достойное богов, лишить их то ли какой-то одной программы, то ли функции.
Никто не знает точно, где теперь эта башня... Но даже одинокие и разрозненные, люди продолжают строительство башни, которую разрушают боги, и никто из них не может смириться с тем, что боги могут обратить внимание на людей, - а люди поднять голову к небу и посмотреть на богов, и сравнивать себя с ними.
Говорят, про это рассказывал человек, когда-то пришедший с неба.
Но уже много поколений людей, родившихся или просто живших в Сумраке, видели, как по ночам время от времени пролетают по небу какие-то замысловатые космические корабли, или просто причудливые конструкции, но никто так и не знает, есть ли там кто или нет. Не говоря уж о том, чтобы корабль опустился, из него вышел человек или кто-то другой, и рассказал бы историю. Например, про башню. И чем там всё дело закончилось.
В первую секунду Джастину показалось, что на него посмотрело всё население Сумрака.
Да что там - жители Города, вообще всё население Звёздной! Но усилием воли он заставил себя успокоиться и сосредоточиться. Несмотря на тугой ком, распирающий горло и мешающий говорить и свободно дышать. Или это сдавливает шею кроваво-красный шейный платок?
На самом деле, всё было вовсе не так уж ужасно, - на него смотрели несколько пар глаз, причём вовсе не с ненавистью или чистым осуждением, а если кто и осуждал, то совсем не за то, что он сотворил в прошлом. Ну, вернее, пытался сотворить. И не убил он тогда никого, хотя, надо признаться, вовсе не потому, что не хотел.
Многих, с травмами разной степени тяжести, отправили в Старую Больницу, принадлежащую к Лесу-Храму. Больница полностью соответствовала своему названию, но отнюдь не была обветшалой и выглядела довольно-таки привлекательно, если не красиво.
А какой вид открывался из окон больницы! Для тех, кому такое нравилось, разумеется: потому что из окон здания, существовавшего многие столетия, были видны озёра, расположенные одно за другим и, казалось, готовые уйти сверкающей вереницей за горизонт. А между озёрами были восхитительные пляжи, - и широкие, и узкие, осыпанные сокровищами, которые во время отлива любили собирать не только дети, но и взрослые. Город отличался не только какой-то человеческой любовью к своим жителям, но и доброй богатой фантазией и любовью к прекрасному.
Пять Озёр рядом со Старой Больницей
Подумав о Старой Больнице в Лесу-Храме, и о самом диком лесе, который он обожал с детства, равно как и саму больницу, где побывал один раз, мужчина и сам не заметил, как успокоился. Очевидно, Город смог успокоить его даже так.
Павшего.
Падшего.
Согрешившего.
Наказанного и выпущенного на относительную свободу, и главное - выжившего.
Живущего, вернее, существующего, присутствующего в Сумраке, - а значит, имеющего право на его поддержку и любовь.
Джастин понял, что стоит сейчас перед всеми этими людьми совершенно спокойным, потому что за пару секунд до этого Город показал ему то, что ему нравилось, наверное, больше всего: Лес-Храм за больницей - и вереницу озёр перед ней.
А смотрело на него, на самом деле, не так уж и много народа.
Внимательные глаза Ливьен, - всё ещё тёмные, но уже переставшие пугать остальных оранжевыми вспышками пламени.
Опухшие, покрасневшие и какие-то животные глаза Эвитты Мирс, не выражающие ничего, кроме животного тупого страдания и животой покорности.
И неприязненно-оцениващие - родителей Эви.
А также - голубые глаза какого-то незнакомого мужчины в чёрной куртке и чёрных штанах, который держал обнимал себя за плечи так, словно ему было холодно или он искал поддержки у всех остальных, но так и не нашёл её ни в ком и ни в чём.