Но Джастин продолжал стоять со скучающим выражением лица, заложив руки за спину и уставившись в одну точку. Женщина некстати подумала, что в такой позе, в какой он сейчас стоит, на него было бы очень хорошо надеть наручники - а потом делай с этой возмутительно-красивой, наглой загадкой всё, что захочешь. Хоть сутки его из постели не выпускай, и сама помогай ему с туалетом, организовав его прямо на постели, как для лежачих больных, или для пленников, для рабов чьего-то желания...Но на что не пойдёшь для того, чтобы почувствовать, как вырывается наружу мутной водой оскорблённая чувственность, неудовлетворённое желание, реакция на пережитое надругательство, сложно продуманное и изысканное, желание доминировать уже самой, доводить до оргазма первой, прежде чем самой испытать разрядку, показать, что ты не просто чего-то стоишь - а действительно стоишь очень многого!
"Теперь я знаю, как брать кого-то, Джастин. Я знаю, как вызывать мучительное, жгучее наслаждение и вожделение. Меня этому научили. Мне сделали этот подарок, под магией, зельями - и так и не консумированной Клятвой Ведьмы, которую я тогда, на самом деле, и не собиралась приносить тому Светлому. Я с ним просто играла - а он в ответ просто взял и проник в мой дом, и в меня саму. И сам поиграл в меня. Вот только Клятва моя от этого действительной не стала..."
Про то, что Джастин, будучи ей абсолютно никем, вряд ли прельстится на неё, - что из-за отдельных частей тела, что из-за неё всей, Мирс почему-то не думала.
Желание отыграться за причинённое ей Светлым, за эротические сны с участием того незнакомца в чёрном затопило собой всё, в том числе и здравый смысл. А почему, собственно, здравый смысл должен заключаться в необходимости сдерживаться даже перед самой собой?
Молодая женщина не думала и о том, что после ночи, проведённой со Светлым, от неё пахло не тюльпановыми духами, а любовными соками, потом, - своим и чужим, - и совсем немного мочой, а также чем-то животным. Помятым и грязным животным, блудной кошкой, которая не успокоится, пока не найдёт себе самца. Нет, даже не грязным животным, - скорее уж испачканным.
Наверное, такое чувство возникает, если погладишь чужого зверька, или домашнего питомца, принадлежащего другому, когда руки вроде бы и чистые - но их всё равно хочется, просто необходимо помыть. А если этим домашним любимцем была кошка, то она будет долго и тщательно умываться и вылизываться. Животные - они тоже очень остро чувствуют грязь.
Не привлекало Джастина и какое-то животное выражение лица Эви, отупевшей от страданий и не только, с опухшм носом картошкой, ранее бывшим маленьким и аккуратным, чуть вздёрнутым, водянистые выпученные глаза, словно застывшие от удивления и боявшиеся даже моргнуть, чтобы, не дай Три-Десять, не пропустить что-то ещё, не менее ужасное, опухшие тонкие, но при этом вывороченные губы, - всё это завершало образ.
Пшеничные волосы, уже аккуратно приглаженные, казались безжизненными и мёртвыми, словно их срезали с давно и окончательно сломанной куклы, а потом приклеили на череп поломанной женщине, которая отчаянно хочет доказать себе и другим, что пережитое насилие её не сломало, а только разбудило желание отыграться, и неважно, на ком, - важно только, за что.
Конечно, парень не знал, что именно думала и чувствовала Эвитта, равно как и не замечал её взгляда, но он бы ни за что не лёг с женщиной, только что пережившей вот такое, да и к тому же даже не успевшей помыться. На осмотр к целителю идти надо было до того, как помоешься. Но ложиться между ног к женщине, которая только что была под другим, по своему желанию или без неё - Джастин удивился бы самому себе, если бы узнал, насколько он брезглив.
Особенно если бы узнал, что стал невольным предметом желания женщины, страдающей от возбуждения, которое ему самому показалось бы беспричинным, да и вообще невозможным. Он сам в своё время, после выхода из тюрьмы, очень долго не мог думать ни об одной женщине, помня о том, что было между ним и Эвиттой. Пусть даже и на самом деле, если можно так сказать, ничего и не было. Накладка времени всё-таки, как-то так.
Эви напрягла мышцы живота и сжала колени так, словно ей очень захотелось в туалет. Но всё равно почувствовала, как в нижнее бельё просочилась тонкая маслянистая струйка смазки. Пока все предполагали, что она дрожала от страха или от стыда, она дрожала от возбуждения, которое было нечем снять или утолить: магия и зелья, использованные обманутым Светлым, оставшимся безымянным, стали для неё наркотиком, и ничего, что применены они были только один раз.