Но внезапно небо с глухим хлопком тяжело упало ему на голову, оглушая своим могуществом, своим весом и непереносимой тяжестью, больно раня защипавшую кожу обломками безмятежной синей глади и осколками враз потемневших облаков. Больше Навейэль ничего не видел, потому что наступила темнота. Умирая, он успел подумать, что он погребён под упавшм на него небесным сводом.
Риэль стоял посреди цветущей поляне, обнимая одной рукой свою дочь.
- Моя Сола, моё Солнце... - повторял он — Прости, что я не успел защитить тебя...
Вернувшиеся первые люди хотели воссоздать мироздание, переписать Завет — и сделать так, чтобы вторые первые люди не повторили ошибок тех, кто пришёл раньше них — и ради них. Но брат снова убил своего брата, кровь первого убитого человека обагрила планету, которая поверила в то, что снова стала молодой.
Но брат больше не завидовал своему брату, - он просто захотел защитить от него свою дочь.
Момент мироздания снова вернулся, - а вместе с ним и первый грех, первая кровь, первая смерть и первая вражда.
Только во второй раз всё было куда хуже, чем в первый.
И при повторном создании мира прежний мир никуда не делся.
Глава 22. Истоки Города Сумрака. Часть вторая
" - Они ли уж переделали по себе свою землю, или она их к себе приспособила. Этого я вам сказать не могу, а только их край как раз им под стать... И магии их я ни разу не видел...
- Да тут её ощущаешь на каждом шагу!"
Толкиен Дж. Р. Р. "Властелин колец", т. 1., "Братство Кольца", кн. 2, гд. 7.
"А конец света наступит, когда Аурелиано Бабилонья дочитает эту книгу до конца.
Потому что род, обречённый на сто лет одиночества, не должен появляться на Земле дважды."
Г.Г. Маркес "Сто лет одиночества".
В какой-то момент повисло молчание. И все присутствующие, склонившиеся над старой книгой, найденной в библиотеке, то ли пытались обдумать прочитанное, то ли понять, что оно всё означало. По поводу того, как те самые Восемь, про которых в Сумраке то ли мало кто знал, то ли мало кто говорил, решили на полном серьёзе сделать невозможное, все предпочитали просто молчать.
- А я, кажется, знаю, чем наши миры похожи между собой. - некстати или не совсем сказал Стив - И магия, наверное, везде есть. Ну... - он запнулся, чувствуя обращённые к нему взгляды - например, и в моём мире тоже, натальные карты - это просмотр изначальных характеристик персонажа, то есть, человека, его способностей и навыков, полученных при рождении. Или при генерации... В других мирах. Заговоры и молитвы - это консольные команды, позволяющие делать то, что не было положено по сюжету или не предусматривалось разработчиками, да и вообще, не прописано в программе. Короче, типа, благодаря этому можно сделать даже невозможное. Рунические формулы - это пароли, открывающие доступ к полной версии игры или своей судьбы. Гадальные карты, которые так часто используются в моём мире для, собственно, гадания, - это, в общем, позволяет просмотреть предварительно обложки следующих эпизодов жизни, которые уже были прописаны. А амулеты и обереги - это атрибуты и пропуска, увеличивающие шанс на удачное прохождение.
- Однако. - коротко ответил Джастин - А как ты вообще придумал всё это? Как оно у тебя вообще так получилось? И ты вроде бы как уже перестал нас роботами называть... - несмотря на общую нерадостность всего происходящего, мужчина нашёл в себе силы улыбнуться.
- А вы и не роботы, и никогда не были ими. Не "неписи" и не искины. - Стив явно не хотел вдаваться в подробности, но надо было всё-таки ответить на вопрос:
- Это мой друг мне сказал, что и как можно рассматривать. Что все миры на самом деле очень похожи между собой, и что между ними гораздо больше общих черт и особенностей функционирования, чем нам может показаться на первый взгляд. Он программист, - мне кажется, потому он так и выразился. А тогда мы с ним так душевно посидели, а потом выпили... А потом он мне рассказал вот это всё.
- А дальше там что написано? - спросила Эвитта, зачарованно глядя на книгу в старом плотном переплёте под тонкой прозрачной обложкой, как на спящую ядовитую змею.
"Не говоря ни слова, Риэль вернулся в свою хижину, где жил когда-то вместе с покойной Оземой и где напоминанием о ней остались их четверо дочерей, впервые за многие годы оделся в то, что ещё нашёл из когда-то используемой одежды, и ушёл.
Он шёл очень долго, до линии горизонта, которая больше не уходила от него.
Он шёл по воде, но не тонул, потому что начался отлив — и море ушло при его приближении, обнажив берег.