О, как широко раскинул этот сокол свои крылья! Так широко, что их тень закрыла не только Обе Земли, но упала и на самые дальние страны! Как тряслись их цари перед великим Тутмосом, цари Нахарины и государь хеттов! А в гробнице его гордой противницы не осталось даже ее имени. Оно стерто и забыто на веки веков!
Иути откидывается немного назад и тяжело дышит после непривычно длинного для него разговора. В его старых глазах играют отблески тех давно прошедших времен. Губы Минхотепа слегка подрагивали - на его языке вертелся вопрос: "Видел ли отец Иути собственными глазами, как каменная рука бога протянулась, чтобы сорвать корону с головы царицы?" Однако, чтобы не испортить старику настроение, он удержался и ничего не сказал. Он не мог подавить лишь едва заметную усмешку, тут же поднялся и, поблагодарив хозяина за гостеприимство, собрался уходить.
Но тут взгляд Минхотепа упал на подвешенную к стене полку, где стояла гипсовая модель.
- Для чьей статуи ты ее приготовил? - спросил Минхотеп старого мастера.
Иути с удивлением посмотрел на гостя:
- Разве ты не догадался? Тебе же известно, что я работаю над гробницей Небамуна. Ты же недавно сам спрашивал, какие статуи он мне заказал!
- Ах, так это должен быть Небамун? Но разве скулы на его лице не выступают намного дальше? И разве его нос не короче и не шире, а лоб не ниже?
Краска залила лицо старика, и он сказал хриплым голосом:
- Может быть, ты собираешься учить меня? Ты, который еще не родился, когда вот эти руки уже создавали человеческие лица? Ты, который еще сосал грудь своей матери, когда меня приглашали украшать и отделывать гробницы? Многим сохранили эти руки вечную жизнь! Я изготовлял их статуи и выбивал их имена на цоколях, спасая тем самым от вечной смерти! А ты мне еще говоришь о торчащих скулах, о коротких и широких носах! Какой пень учил тебя, если ты не знаешь, насколько могут выделяться скулы на человеческом лице, какое соотношение должно быть между лбом и носом?
- Прости меня, отец Иути, - примирительно сказал Минхотеп, - я не хотел тебя обидеть. Всему, о чем ты говорил, меня научил мой мастер. Но в наше время этих канонов больше не придерживаются. Наш царь против установившихся правил. Он не терпит, когда статуи выглядят так, как кто-либо это пожелает. Он хочет видеть изображение человека таким, какой он есть на самом деле, таким, каким мы его видели в жизни!
- И ты, Минхотеп, следуешь теперь этим новшествам? А еще полгода назад, когда ты работал над гробницей Рамосе, ты показывал мне статуи, выполненные по всем канонам.
- Да, полгода назад это было так. Но тогда Атон еще не открыл нашему царю, что приукрашивать - это значит лгать, что подлинная красота - это правда! Что только правда может быть действительно прекрасной!
- И с тех пор ты... Минхотеп перебил старика:
- Я делаю изображения, подобные тем, в которых царь велит увековечить самого себя. Изображения, на которых он передан со всеми физическими особенностями.
- "Физическими особенностями"! Не значит ли это, что временная оболочка человека должна быть увековечена со всеми ее недостатками? И ты бы изобразил меня, старого Иути, с больной короткой ногой, чтобы я вошел в царство Осириса хромым?
Минхотеп хотел что-то возразить, но Иути не дал ему промолвить ни слова.
- И вообще, слыхано ли, - кричал старик, - слыхано ли, чтобы человека изображали таким, каким его видят?! Это же может сделать любой болван! Ему только следует намазать лицо заказчика гипсом и подождать, пока материал затвердеет. По этой форме очень просто изготовить точную маску со всеми морщинами, прыщами и мешками под глазами!
- Видимо, следует смотреть, чтобы человек не задохнулся при этом!
- Не задохнулся? Сунь ему в ноздри по соломинке, чтобы они прошли через гипс и человек мог дышать. Тогда он не задохнется!
Минхотсн понял, что говорить со стариком бесполезно: у того слишком испортилось настроение. Он коротко попрощался и ушел. Иути пренебрег правилами приличия и не пошел даже проводить гостя. Он набросился на своего подмастерья, свидетеля их размолвки:
- Что ты стоишь сложа руки! Мог бы воды принести! У нас в доме нет ни капли.
Тутмос взял уже кувшины, но гнев старика несколько улегся, и он довольно спокойно сказал:
- Нет, подожди, поешь сперва! Ты же, наверное, голодный! И никогда не отравляй свою душу подобной чушью! Что будет, если каждый скульптор захочет изображать то, что он видит, и так, как видит! Тогда все двери и ворота были бы открыты произволу! То, что сегодня считается правильным, завтра стало бы уже ошибкой! Никто бы не знал, каких правил ему следует придерживаться! И так не могло бы продолжаться долго: земля поглотила бы скульпторов вместе с их мастерскими!
"Почему же я не решаюсь ему возразить, не могу сказать ни слова против?" - думает Тутмос с горечью, стыдясь самого себя. Вот уже второй раз юноше приходится встречаться с этими новшествами. Каждое слово, сказанное Минхотепом, запало в душу Тутмоса, подобно семенам, упавшим на возделанную почву. Он чувствует, что произойдет что-то великое.
Руки Тутмоса не давали ему покоя - так хотелось нарисовать человеческие фигуры такими, какими он их видит. Не раз юноша сам ловил себя на том, что рисовал на черепке или куске камня уменьшенные изображения какой-нибудь статуи. И каждый раз, как ему казалось, рисунок получался все лучше и лучше. Но Тутмос всегда уничтожал свои рисунки, чтобы они случайно не попались на глаза мастеру. Даже рисунок, сделанный им в святилище Атона, он надежно спрятал от старика.
Юноша прячет эти рисунки не из страха, как он думает, успокаивая самого себя, а из благодарности к старому мастеру, ведь он не хочет его обидеть,
Тутмос хорошо понимает, как он должен быть благодарен старику. И даже не столько за то, что Иути спас его от смерти, сколько за то, что мастер передал ему свое искусство, относился к нему не как господин к своему рабу, а почти как отец сыну.
Тутмос как бы проснулся от кошмарного сна. Он расцвел как цветок, когда наконец окончилась дорога его страданий и лишений. Кажется, он впервые нашел радость в доме своего мастера, после того как жизнь так жестоко разбила его детство. Он привязался старому мастеру и любил его больше, чем родного отца.
И все же в глубине души каждого человека лежит нечто сокрытое, не доступное никому, кроме его самого. И разве это грех подчиняться своему внутреннему голосу, даже если при этом приходится не считаться с запретами? Этот голос, подобно путеводной звезде, освещает путь человека в жизни.
Тутмос сидел за столом и молча жевал хлеб с финиками. Мастеру и в голову не пришло, почему его подмастерье не задал ему ни единого вопроса после услышанного разговора. Старый Иути и не думал об этом. Он сидел за столом напротив Тутмоса, наблюдал, как тот со здоровым юношеским аппетитом ел кусок за куском хлеб с финиками. Небамун не считался ни с чем, чтобы обеспечить мастеров всем необходимым. Ведь не мог же он допустить, чтобы люди, работавшие на жреца храма Амона, страдали от голода! Тутмос чувствовал, что у старика что-то лежит на сердце, что-то такое, что ему, однако, тяжело высказать.
И он не ошибся. Уже в течение нескольких недель Иути собирался поговорить со своим подмастерьем, но откладывал это со дня на день. Иути показалось, что сейчас наступил самый подходящий момент, и он, преодолев колебания, начал:
- Ты, конечно, уже заметил, Тутмос, что силы мои иссякают.
От удивления кусок застрял у Тутмоса в горле. Он закашлялся, желая что-то возразить.
- Не надо мне ничего говорить, - сказал Иути. - Я это слишком хорошо чувствую. Мне теперь уже тяжело работать на лестнице, и я располагаю свои изображения каждый раз все ниже к полу, а ведь это неправильно. Да и глаза иногда отказываются служить. Раньше я видел в темноте, как дикая кошка. Теперь же не могу работать ни при слишком ярком, ни при слишком тусклом свете. К тому же я не вижу своих изображений вблизи. С меня хватит, Тутмос, я хорошо потрудился и хочу сделать тебя своим преемником. Ты сам будешь делать наброски на стенах гробницы и вырезать их в камне. Я уже говорил об этом с Небамуном и очень хвалил тебя. И третий пророк тоже собирается помочь тебе, чтобы ты смог после моей смерти работать самостоятельно.