- Не только на языке нашей страны, но и на языке Аккада...
Уна произносит эти слова просто, как бы про себя, но в них сквозит чувство собственного достоинства. Слова эти произвели на Маи заметное впечатление. Он поднялся с места, прошелся взад и вперед по комнате, пошевелил пальцами, соединил руки, и по его лицу стало видно, что он обдумывает какую-то мысль. Наконец Маи спросил:
- Ты принес мне вести от Абы?
Тутмос вздрогнул, как от удара бичом. Что может иметь общего Уна с этим развратником, который истязал его сестру?
Уна, которого нисколько не удивил этот вопрос, спокойно ответил:
- Да, я привез письмо из Нехеба и прочту его тебе. - Произнося эти слова, Уна повернулся так, чтобы Тутмос не мог увидеть знака, который он подал глазами верховному управителю.
- Ты собираешься подождать здесь своего шурина? - спросил Маи Тутмоса. - Я ведь знаю, твое время очень дорого, поэтому не удивляйся моему вопросу.
Тутмос сразу же понял намек и распрощался. На обратном пути его мучила одна и та же тревожная мысль, хотя он и не мог бы выразить ее словами.
Уна вернулся, когда на небе уже появились звезды. Обычно Тутмос, Эсе и Тени ужинали вместе с подмастерьями, а жена Птаха наблюдала за служанками, подававшими блюда. На этот раз стол был накрыт в жилой комнате. Наблюдала за порядком и готовила блюда сама молодая хозяйка.
- Так вкусно, словно я у себя дома! - сказал Уна, протягивая руки к новым яствам.
Тутмосу не нужно было задавать ему никаких вопросов. Не отрываясь от еды, рассказал Уна об Абе. Тот оказался родственником Маи и управлял царским имением в Нехебе. Уна выполнял некоторые его поручения, поскольку занимал там должность писца налогового управления.
- Значит, это не тот Аба, который бесчинствовал в Оне?
- О, огради нас от него небо! Я слышал о нем только плохое. Правда, в Оне мне не пришлось побывать вновь, и, к счастью, Абу я никогда не видел. Но до меня доходили слухи, что его уже больше нет в Оне.
- Ну, а как там, в Нехебе?
- Что там должно быть? Там больше не почитают ни местную богиню Нехбет, ни ее супруга Тота, ибо Атон уже проник в сердце местных жителей.
- Вот как? В самом деле? - обрадованно спрашивает Тутмос.
Эсе подливает брату вино. Ее взгляд, полный нежности, переходит с одного мужчины на другого.
Ложась спать, она сказала Тутмосу:
- Я так рада, что приехал Уна. Я знаю, ты его полюбишь. Он такой хороший.
Тутмос не стал сдерживать сердечных излияний своей жены, и она продолжала:
- Когда я была маленькой и он дразнил меня, я часто плакала, но он не хотел меня обижать, а когда отец бил меня, брат всегда утешал меня украдкой.
Не приходилось сомневаться в том, что верховный управитель доволен Уной. Чуть ли не каждый день он что-нибудь присылал ему: зерно и мясо, птицу, фрукты и вино. Однако шурин как будто и не собирался обзаводиться собственным домом. Работал он у Маи очень недолго и через несколько недель перешел в канцелярию, возглавляемую Туту.
Тутмос попытался выяснить, не поссорился ли Уна с верховным управителем.
- Ну, что ты! - ответил Уна. - Но Туту - это "главные уста царя". Обо всем, что говорят послы чужеземных стран, он сообщает во дворец, куда он вхож всегда. Сам Маи считает, что мне полезнее служить у Туту и просто жалко использовать меня на должности, связанной лишь с налогами.
- Значит, теперь твое положение позволяет тебе взять жену? - спросил Тутмос.
- Да, но я должен буду много путешествовать. Что же будет делать моя жена одна?
Тутмосу не приходилось жаловаться: Уна приносил в дом гораздо больше того, что он мог съесть. Правда, иногда он принимал у себя некоторых чужеземцев, посещавших новую царскую столицу. Но, в конце концов, разве дом его не достаточно велик, разве не радуется присутствию брата Эсе, разве его сын не учится у него иностранным языкам, что никогда не повредит ребенку? Разве не отдыхает он сам, слушая болтовню Уны, когда усталым возвращается из своей мастерской? И когда Уна, уехав во второй раз, долгое время отсутствовал (он был прав, когда говорил, что часто будет в отлучке), Тутмос почувствовал, что ему явно чего-то не хватает. Он сказал об этом Эсе, и та, прижавшись к мужу, прошептала:
- Я так и думала.
8
Из прежней царской столицы пришла весть о кончине царя Небмаатра. Смерть его, о которой скорбели, вызвала в то же время вздох облегчения: уже многие годы фараон лежал пораженный неизлечимой болезнью, словно погребенный заживо. Теперь он освободился от мучений и покинул давно ставший ему в тягость мир.
Вскоре после смерти фараона другое событие взволновало город: его вдова, Тэйе, мать Эхнатона, объявила о своем намерении посетить Ахетатон. Спешно стали сооружать часовню "Сень солнца", такую же, как у Нефертити и Меритатон. Там, покачивая своими прекрасными руками систры и произнося вечерние молитвы, провожали они на отдых лучезарного бога.
Ипу получил задание украсить изображениями эту часовню царицы-матери, и Тутмос не преминул навестить его там.
- Ты все еще в тревоге, - сказал Тутмос, пристально посмотрев другу в глаза. - Ты опасаешься, что вера в Атона недостаточно утвердилась в стране. А вот теперь мать нашего Доброго бога, которая долго колебалась, поддерживает дело своего сына.
Ипу ничего не сказал в ответ. Он не хотел отвлекаться от работы. Контуры изображений, призванных увековечить посещение высокой гостьей храма Атона, были уже набросаны. В праздничной процессии шествует Тэйе рядом со своим царственным сыном. Ее лицо обрамлено париком, увенчанным короной из перьев, из которой поднимается солнечный диск, охваченный длинными рогами. Слуги с опахалами сопровождают царственных особ. А поодаль ждет их свита: стражи, слуги, колесничий, знаменосцы. Там же написал Ипу славословие царице-матери: "Это она существует в доброте", "Госпожа этого храма", "Да будет она жива веки вечные!".
Предстоящие празднества доставили много хлопот царскому дому и всей царской резиденции. Пришлось поработать и Тутмосу. До прибытия Тэйе следовало подвинуть вперед работы над статуями царя, царицы и царских дочерей, а также над рельефами в гробнице. Нельзя быть уверенным в том, что старая царица не выразит желания все осмотреть, хотя путь до гробницы Эхнатона по пылающему жаром высохшему руслу и был очень тяжел. А может быть (Тутмос надеялся на это всем сердцем), она выскажет пожелание, чтобы поблизости от ее сына и ей воздвигли вечное жилище.
Большая картина на одной из стен погребального помещения Нефертити уже полностью закончена. Она необычна тем, что солнечный диск изображен на ней не над царственной четой, а перед ней, так что косые его лучи пронизывали стены храма, в которых Эхнатон и Нефертити возносили свои молитвы.
Как прекрасно на небе сияние твое,
Солнечный диск, живой, положивший начало всему!
Ты восходишь на небосклоне восточном,
Наполняя всю землю своей красотой!
Так начинается славословие Атону. Этот восход солнца и изобразил Тутмос. Остальные стены он оставил пустыми. Основное внимание он уделил усыпальнице царя. Это был большой зал, стены которого имели двадцать локтей в длину, а потолок поддерживался колоннами. Здесь Тутмос трудился почти со всеми своими подмастерьями. Работа требовала исключительного напряжения сил. Утомлял уже многочасовой переход сюда. Доставка пищи и питья была связана с бесконечными трудностями.
Каждый вечер возвращался Тутмос домой смертельно усталым. Его едва хватало на то, чтобы перекинуться парой слов с Эсе во время ужина. Потом скульптор молился и сразу же погружался в тяжелый сон. Просыпался он с первыми лучами солнца.
Поэтому Тутмос был рад наступлению празднеств по поводу прибытия царицы-матери. Он сможет хоть на некоторое время прервать работу в погребальных помещениях. Тутмос освободил и своих людей, чтобы дать им возможность увидеть процессию. И Эсе тоже просила взять ее - уж очень хотелось ей увидеть торжества.