К собеседникам подошел мужчина, низенький, рябой и курносый. Он приложил к уху ладонь, чтобы лучше слышать, так как Георги наклонился к деду Стоилу и говорил тихо. Мужичонка не разобрал, о чем идет речь, но знал, что тема сейчас одна, больше говорить не о чем, и поэтому смело вступил в разговор:
— Разорили нас, совсем разорили с этим водохранилищем. Луга отобрали. Прошлой весной у карьера овец пасли, а теперь туда и не подойти. Ума не приложишь, куда их выгонять.
— Да кого тебе выгонять-то, пустая голова?
— И правда, некого.
Рябой потоптался еще, ожидая продолжения разговора, не дождался и присел за другой столик.
Избавившись от свидетеля, Георги снова пододвинулся к деду Стоилу и зашептал:
— Правду тебе скажу, я уже и не думаю теперь о нашем селе. Видно, конец ему пришел. Я купил участок под Софией. Пару волов продал — эх, какие волы были! — Он вздохнул и помолчал. — Сейчас в Софии можно найти материал. Как дадут деньги за здешний мой дом, буду работать вместе с мастерами, работы я не боюсь, как-нибудь сколотим там домишко.
— Я тоже работы не боюсь, да вот лет-то уж мне порядочно: на Иванов день семьдесят пять стукнуло. Если бы в селе было ТКЗХ, я бы первый в него вступил, все какая-нибудь работенка бы для меня нашлась. А в Софии что мне делать? Только в дворники и гожусь. Вот дедушка Гьоне — он меня помоложе года на два, на три, а может, и побольше, — так он был стрелочником. И на водохранилище дело нашел. Я не отказываюсь от нового, что здесь строится, но уже стар я, не прокормиться мне самому на новом месте. А тут у меня земелька, двор. Хорошо ли, плохо ли, а прожили бы со старухой.
— Сыновья… — начал было Георги, но дед Стоил не дал ему договорить.
— Что там, я за них не в ответе. Два года назад как отделились. Я им дал, что мог. Только младший при мне. А средний завел дружбу с Вуто. Не по сердцу мне это…
Дверь уже даже не успевала закрываться. Все столики были заняты, и посетители начали подсаживаться к большому столу, подключались к беседе, потому что всех тревожило одно и то же.
— Всю ночь с боку на бок верчусь, а все не могу решить, куда податься. То ли в какой госхоз, то ли в город. Специальности у меня нет, сыновья разлетелись. Просыпаюсь в два часа и все думаю: куда идти? Был бы помоложе…
— Да все мы сейчас как во сне ходим — и старые, и молодые. Работа меня не гнет, а вот это горе согнуло. Лучше бы меня отравили, все равно суждено умереть…
— Ну-ну! Помереть всегда успеешь, лучше думай, что делать будешь. Ты, Вею, куда записался?
Плотный, широкоплечий крестьянин, кровь с молоком, даже позавидуешь, а как зашла речь о селе, потемнел весь. Рука его, лежавшая на столе, задрожала.
— Никуда. Останусь тут.
— Как тут?
— Утоплюсь.
— Это ты говоришь после того, как стаканчик, да небось и не один, пропустил!
— А куда идти? — уже мягче ответил широкоплечий крестьянин. — Сыновья не хотят переезжать.
— Так ты — к ним в Софию!
— К ним-то к ним, да на душе кошки скребут. Знаешь ведь поговорку: один отец может прокормить пятерых сыновей, но пять сыновей не прокормят одного отца…
Разговор становился все оживленнее, каждый говорил для себя, не обращая внимания, слушают ли его. Просторное помещение с низким потолком, где обычно больше пили, чем говорили, сейчас превратилось в настоящий зал заседания.
— Не верю я, что можно эту реку остановить.
— Говорят, тысячу лет назад на этом месте было озеро.
— Эх, проживем тысячу лет, тогда увидим.
— И то мало.
— А все равно где-нибудь прорвется!
— Конечно, прорвется. Это ясно как божий день. Только бы нам убраться подобру-поздорову. Хоть бы заплатили скорей да успеть отстроиться. Дом или хоть хибарку какую поставить.
— И чего нам только не хватало? И лук тебе, и перец, и картошка — все что душе угодно.
— И опять все будет. Только бы цену дали хорошую.
— Да нашему селу цены нет! Иду я сейчас полем и насмотреться не могу…