Самое время теперь копать да сажать. Солнце уже обогрело землю. От дождей стала она пышной и мягкой, как женская грудь. И хочется ей, чтоб приласкала ее мужская рука.
В прошлом году пахали, сеяли и до самых заморозков не были уверены, удастся ли им собрать весь урожай. И сейчас опять: то одно, то другое — время проходит, а они не знают, что делать. Раз платят, то, может быть, придется уезжать раньше, чем они соберут урожай. А все уже зазеленело. Земля глядит грустно бездонными своими, темными глазами.
— Как быть теперь? — наедине дед Стоил любил думать вслух. — Как-то все будет? Переезжать ли мне к дочери в Софию или вместе с сыном обживаться на новом месте?.. Ведь я к чему привык? Встать с первыми петухами, обойти двор, заглянуть на бахчу. А на что мне теперь эти колья, что так заботливо вытащил я прошлым летом из гряд фасоли и спрятал под сараем? И как это я своими руками разрушу сарай, который только в прошлом году обнес новой оградой, даже калиточку сделал, и где придирчиво следил за порядком, чтоб ничего не было разбросано, неубрано, чтоб все лежало на своих местах?..
Дед Стоил вдруг начал пристально вглядываться в сумерки: на противоположном конце поля что-то чернело. Как и подобает хорошему хозяину, который до последней минуты оберегает свое добро, он заспешил туда, где, как ему показалось, был человек. Подойдя поближе, старик узнал сына.
— И ты пришел, отец? — сказал тот. — А я подумал — обойду поля. Ведь это последний наш год тут…
Долго еще после этого отец и сын молча стояли рядом и глядели, глядели на голую землю. Словно хотели всю ее унести с собой.
23
Глиняный пол большой комнаты был разрисован концентрическими кругами, и этот «слоеный пирог» создавал такое впечатление, будто на земле постлан пестрый половик. К выбеленной стене были придвинуты две широкие кровати и две скамьи. На одной кровати, свернувшись, как котята, спали трое малышей. Старший встрепенулся, пошевелился и, не разжимая ресниц, пробормотал:
— Мама, я видел во сне водохранилище.
— Ох, чтоб ему пусто было!
Бабушка Катерина веретеном спихнула с колен котенка, поднялась с трехногого стула и подошла к постели:
— Что с тобой, дитятке? А ты не тонул, внучек?
— Да нет, — малыш протянул ручонки и раскрыл заспанные глаза. — Я его только увидел: такое большое, с наше село.
— Ох, и еще больше оно будет, дитятко. А что ты не утонул, это к добру. Спите, спите, а то сейчас придут матери — заругают.
Бабушка Катерина разогнула спину, поправила фартук, собрала прилипшие к нему волокна шерсти, смотала их в клубок и воткнула в кудель. Прялку поставила к стене у окна и, почти прижав лицо к стеклу, стала всматриваться своими маленькими, бесцветными уже глазами в узкий длинный двор. Круглый свинарник, сплетенный из хвороста, дрожал под ударами запертого в нем борова. Левее свинарника — кошара. Такой просторной казалась она теперь, когда осталось в ней всего несколько овец. Белые и пестрые куры важно вышагивали по двору, словно боялись ступить в грязь, и далеко обходили курятник. Им никак не хотелось входить в уродливый ящик, сколоченный из старых, сломанных досок.
Густые облака затянули небо, стало значительно темнее, уже невозможно было различить, что делается под навесом. Но бабушка Катерина знала и так, не глядя: дрова, аккуратно сложенные, дальше — бревна, доски, дырявые кружки, сломанные корзины. В одном ящике покрепче — лучинки на растопку, разбитые старые горшки, черепки. Старуха давно собиралась их выбросить, но дед Лазо не разрешал: «Пусть лежит, может, пригодится».
Да, на своем дворе бабушка Катерина знала каждый камешек в заборе, каждую соломинку. Когда муж привел ее, молодую, в этот дом, тут была только одна комнатушка с дымящимся очагом. Окна — без рам и без стекол. Их тогда наскоро заклеили газетами. После, как родилась Стоименка, пристроили большую комнату, а прежняя стала служить кухней. Когда появилась на свет вторая дочь, сделали навес и кошару обнесли плетнем. Ну, а когда родился Злати, пристроили еще одну комнату — с другой стороны кухни — и сделали чулан. Да такой чулан, что до июня в нем сохранялись капуста и соленья!
В кухоньку выходило четыре двери. Четвертая вела в огород. Когда открывали хоть одну из них, в кухне дуло, как в трубе. Сквозняк прохватывал Катерину, но пока была молодая — терпела, ничего ведь не поделаешь. А сейчас по два кожуха надевает, и все равно холодно. Хорошо хоть, что там больше хозяйничает сноха. Вот и сейчас слышно, как гремит. Поднимается по лестнице на чердак. Третья ступенька с каких пор скрипит, когда ее только починят? Должно быть, фасоли набрала на чердаке на ужин.