Бут был озадачен - и это еще слабо сказано. Он был неприятно поражен нелепостью выдвинутого требования. Вроде бы он при жизни наигрался в дурацкие игры, а теперь ему прелагали новую. И для начала он попытался хотя бы выяснить правила.
- А если я все-таки рискну? - спросил он и сразу же понял, что это прозвучало легкомысленно.
Кафка улыбнулся еще шире. Не переставая улыбаться, он покачал головой, будто в шутку сокрушаясь от того, что ему попался настолько непонятливый клиент.
- Обожаю эту работу! - заметил он, вскакивая из-за стола. - Пойдемте-ка, я вам кое-что покажу.
И показал.
* * *
Снова был коридор - никуда не ведущий до тех пор, пока будто по заказу подсознания не возник очередной тупик. В тупике была дверь - еще один клапан в котле безысходности. Кафка последовательно открыл три замка и налег на тяжелую створку.
- Наша психушка, - объяснил он. - Вот и первый сюрприз. Держу пари, вы не ожидали увидеть здесь ничего подобного.
Да, Бут не ожидал. О стерильности речи уже не было. Особенно он не ожидал увидеть тут клетку, похожую на медвежью, от которой за десяток шагов несло кровью, калом и мочой. Вначале Бут даже не заметил обитателя ближайшей камеры или, если угодно, палаты - и не мудрено: в глаза первым делом бросались стены, сплошь покрытые коричневыми письменами. Поверх старых, высохших надписей шли новые - вот откуда брался один из компонентов будоражащего запаха! - и уже нельзя было разобрать ни единого слова этой мрачной абракадабры, однако почти голый человек со спутанной бородой, стоявший в глубине камеры, продолжал с маниакальным упорством водить по стене пальцем, макая его в собственную кровь.
Сколько раз он вскрывал себе вены ЗУБАМИ? - подумал Бут и поморщился. Из того, что он увидел, следовал по крайней мере один вывод. Есть плохие места. Есть очень плохие места. Но как назвать место, где даже нельзя покончить с собой?
- Тут мы держим неизлечимых, - продолжал Кафка бодрым и невозмутимым тоном гида, знакомящего новичка с местными достопримечательностями. - Тяжелый случай. Хорошо, что хотя бы редкий. Не больше одного на тысячу.
Бут вздрогнул. Глаза подсказывали ему другое. Он видел ровные ряды клеток по обе стороны прохода, которые уходили в бесконечность и растворялись в темноте. Оттуда доносились стоны, чавканье, всхлипы... и непрерывный тихий шорох, заменявший тут скрип перьев и дробь клавиатуры.
- Теперь предлагаю заглянуть в нашу тюрьму. - Кафка был сама любезность. - Вы познакомитесь с системой исправления небезнадежных. У них хорошие перспективы.
- Не надо, - сказал Бут. - Я все понял.
- Ну, дорогой мой, на это даже я не претендую, - заметил Кафка скромно. - Впрочем, мне все равно. Тогда давайте покончим с этим. Вы предупреждены.
С видом человека, до конца исполнившего свой долг, он запер дверь психушки и направился к себе.
Бут постоял, раздумывая, куда еще может завести его больное воображение. Больное, именно так. Он галлюцинирует под воздействием некоего препарата. Пусть даже он свихнулся. Но и психи не живут вечно, вот что утешает.
Он зашагал по коридору, воображая себя угодившим в изощренную ловушку восприятия и изобретая различные способы самоидентификации. Все они были несовершенны. Бут столкнулся с невозможностью преодоления субъективизма. Один раз он едва удержался от того, чтобы проверить, есть ли у него кровь. А если есть, то что это: сгустившаяся субстанция призрака - неощутимая и неистощимая - или шестилитровый запас топлива, которое он сбросит, как самолет, совершающий аварийную посадку...
В конце коридора возник фрагмент городского пейзажа: безликая улица, затянутая то ли смогом, то ли туманом, фонарные столбы, грязные стены домов - все ужасающе хрупкое, словно сделанное из дымчатого стекла. Хрупкое, если смотреть с высокого холма смерти.
Это был город его юности, затерянный где-то в осадочной породе времени, мертвый отпечаток, подернутый к тому же пеленой забвения. Город казался размытым - ровно настолько, насколько были неопределенными воспоминания самого Бута. Детали, которых он не помнил, послушно исчезли, а то, что прочно засело в памяти, приобрело гротескный вид. В общем, это был очень странный город.
Бут бродил в тумане, поглощавшем эхо, - туман был живым и питался звуками. Бут многократно возвращался в одно и то же место; пройденные улицы тянулись перед ним снова и снова - так убитое в иной жизни время воплощалось в проштампованном мутными образами пространстве; повторение было спроецировано на плоскость; череда серых и скучных событий обернулась самокопирующимся лабиринтом.
Потуги Бута что-либо изменить закончились тем, что он наконец разглядел в тумане вывеску бара. Рядом находился сквер: голые, будто хрустальные, деревья казались мертвее трещин в разбитом зеркале, и даже больное воображение было не в состоянии их оживить. У входа в сквер торчал памятник: мужчина с длинными волосами и длинным носом уставился во мглу своими незрячими каменными бельмами.
Бар назывался Утешение . Но вряд ли возможно обрести утешение на самом полюсе одиночества...
Бут распахнул дверь и вошел. Заведение выглядело бы покинутым и заброшенным, если бы не бармен за стойкой. Он как раз наливал себе очередной стаканчик. Судя по количеству пустых бутылок, выстроившихся тут же, он мог пить бесконечно, пребывая в одной и той же стадии опьянения. Между полками, находившимися у него за спиной, был укреплен скелет огромной рыбы.