Так или иначе, но к окончанию школы мне удалось прилично освоить математику. Горячей любви к ней, правда, не возникло, а вот уважать ее пришлось себя заставить. Кстати, это касалось не только математики. Рассчитывать на то, что однажды придет добрый дядя и устроит технический ликбез, было наивно. Между тем в нашем доме, несмотря на обилие книг, технической литературы, за исключением старых институтских учебников моей матери, почти не водилось. Но недалеко от нас находилась городская библиотека имени Добролюбова. Постепенно мне удалось освоиться с каталогами и даже нравилось рыться в них, подбирая себе книги по вкусу. Вторым источником литературы стал открывшийся к тому времени огромный "Дом книги" на Калининском проспекте. В этом книжном царстве можно было часами стоять у прилавков, перелистывая страницы заинтересовавших тебя книг. Здесь была и популярная литература, и серьезные труды практически по всем отраслям знаний. Выбрав нужные книги, я отправлялась домой просить требуемую сумму. Мать, не склонная обычно баловать меня, ни разу не отказала в книжных расходах. Таким образом за несколько лет в моем шкафу собрались и тоненькие научно-популярные брошюрки, и солидные труды по авиации и космонавтике. Здесь были работы Циолковского и Цандера, учебники по аэродинамике, баллистике, радиоэлектронике, материаловедению, книги по астрономии и небесной механике… Часть из них была прочитана и понята уже тогда, некоторые из-за их сложности удалось осилить лишь в институте. Но пользу они принесли несомненную. По крайней мере мне уже не казались китайской грамотой слова "первая космическая скорость", "эллиптическая орбита", "угол атаки", "перегрузка", "апогей", "невесомость", "угол входа", "число Циолковского" и т. д.
Сложнее обстояло с практикой. Было понятно, что прямой и наиболее надежный путь в космонавтику лежит через авиацию. А туда, в свою очередь, проще всего попасть через аэроклуб. Поэтому, найдя в телефонной книге координаты нескольких московских аэроклубов, я принялась их обзванивать, спрашивать, как туда можно записаться.
Очевидно, услышав в трубке полудетский голосок, мне везде отвечали:
— Надо иметь паспорт.
— А еще что? — допытывалась я, стараясь говорить как можно строже.
— Надо пройти медицинскую комиссию.
Это была уже "информация к размышлению". До получения паспорта оставалось еще более двух лет и следовало просто набраться терпения. А вот с медкомиссией… Что это такое? — толком не знала. Правда, каждый год я видела, как отец готовился, собираясь в госпиталь на эту самую комиссию. Он срочно сгонял лишний вес, вносил поправки в свое меню. А когда отбывал к врачам, мать говорила бабушке:
— Когда же его наконец спишут?
Почему и куда его надо было "списать", я поняла много позже. Тогда же других сведений об авиационной медицине у меня не было. Пришлось с равнодушным видом поинтересоваться у отца:
— А что с тобой делают в госпитале?
— Что хотят, то и делают, — последовал шутливый ответ. Но потом он все же коротко пояснил, что проверяют все, но особенно цепляются к сердцу.
Это было уже кое-что, и я отправилась в поликлинику делать электрокардиограмму. Врач сначала пыталась отвечать на мои дилетантские вопросы, но потом заявила:
— Да нормально у тебя все. Выносливости только маловато, спортом заниматься надо.
Итак, задача прояснилась. Хилой меня, конечно, никак нельзя было назвать, но, видимо, и не больше. Сразу же вспомнила о плавании. Это был единственный вид спорта, которым я занималась с удовольствием лет пять. Начались эти занятия после первой моей поездки в пионерский лагерь. Попала я туда после второго класса, плавать не умела, а лагерь стоял на самом берегу Черного моря, под Геленджиком. И в то время как бóльшая часть отряда наслаждалась купанием, мне приходилось бултыхаться у берега, топтаться на острых камнях, устилающих дно. Вернувшись домой, я, очевидно, посетовала на это, и тогда же было решено записать меня в бассейн ЦСКА. Первый раз туда меня повезла мать. Поднявшись на трибуну, она, очевидно, приготовилась наблюдать, как ребенок вскоре поплывет. Но не тут-то было. Спустившись по лестнице в воду на пару ступенек, я судорожно уцепилась за поручни. Мне почему-то казалось, что здесь страшная глубина и, отпустив руки, я непременно сразу же утону. Сначала тренер, а потом и мать с трибуны стали уговаривать меня перейти с лестницы на выступ, тянувшийся вдоль стенки бассейна, и взяться руками за бортик. Минут через пятнадцать я согласилась… Теперь надо было пройти метров десять вдоль стенки до того места, где вода была по плечи. С горем пополам я проползла это расстояние, но на большее была не способна. Схватившись руками за бортик и прижавшись к кафельной стенке, я категорически отказалась уйти в "свободное плавание". Тренер стыдил, ставил в пример других детей. Мать пыталась взять меня с трибуны лаской, уговаривая отпустить руки и обещая, что "если что, то меня сразу вытащат и не дадут утонуть". Не тут-то было. Казалось, не существовало силы, способной разжать мои руки, вцепившиеся в край бассейна. Я убеждала тренера, что и здесь вполне могу научиться плавать. Так прошло еще минут тридцать. Тогда тренер не выдержал, взял какой-то длиннющий металлический шест и стал отковыривать меня от стенки. Борьба продолжалась довольно долго, но в конце концов он победил. Очутившись в безопорном пространстве чистой воды, я приготовилась тонуть, но сразу ощутила под ногами дно. В это время раздался резкий свисток — час, отведенный нашей группе, закончился, пора было вылезать из воды. Поняв, что ничего страшного в бассейне нет, я пообещала тренеру обязательно прийти в следующий раз. Но ответной радости на его лице не заметила…
Мать, приехав домой, заявила, что такого позора она еще не испытывала и больше со мной не поедет. Теперь эта участь была уготована бабушке. Однако вопреки ожиданиям дальше дело пошло на лад, мне удалось быстро научиться плавать, и лет пять кряду я с удовольствием этим занималась. Потом был перерыв около года. И вот теперь, решив срочно заняться спортом, я опять поехала в бассейн ЦСКА, записалась в абонементную группу и трижды в неделю к девяти часам вечера приезжала на тренировки. Домой возвращалась уже около полуночи. Результаты занятий плаванием сказались достаточно быстро — я перестала простужаться и за весь седьмой класс ни разу не заболела.
Но плавания было маловато, и, прочитав где-то, что быстрая ходьба и бег повышают выносливость, я стала в свободные от бассейна вечера тренироваться на нашей пустынной набережной. Были также приобретены маленькие гантели, а когда они показались слишком легкими, к ним добавились старый утюг и тяжелая бронзовая статуэтка, стоявшая у родителей на письменном столе.
К тому времени мне удалось обзавестись кое-какой литературой по авиационной медицине. Проштудировав ее, я поняла, что для прохождения медкомиссии очень важно состояние вестибулярного аппарата. Пришлось как следует проанализировать свои шансы и на этот счет. Увы, итог был малоутешительным. Меня хоть и не укачивало на заднем сиденье в автобусе, но резкое торможение и тряска радости не доставляли. Особенно неуютно я чувствовала себя на катере в море, даже при небольшом волнении. В обычной жизни это почти не мешало, но путь к профессии летчика, конечно же, закрывало. Пришлось срочно заняться укреплением своего вестибулярного аппарата, ведь до медкомиссии, по моим расчетам, оставалось лишь два года. В спортивной литературе были найдены нужные упражнения, и с тех пор различные вращения, наклоны и повороты головой и туловищем стали для меня неотъемлемой частью всех тренировок и уж, конечно, утренней зарядки. Привычка к ним стала так велика, что, не покрутив головой раз по сорок в каждую сторону и не сделав несколько десятков наклонов, мне уже весь день казалось, что нахожусь не в своей тарелке. Надо сказать, что эти тренировки действительно сослужили мне потом хорошую службу и в спорте, и в работе.
Все свои подготовительные занятия приходилось держать в тайне. С одной стороны, не хотелось вызвать у домашних скепсиса относительно моих шансов стать летчиком. С другой стороны, я не собиралась раньше времени посвящать их в свои планы. Ведь как часто в книгах, да и в газетах читала я о том, что человек, очень хотевший достичь чего-то, останавливался на полпути. И хотя причины были, как правило, уважительными, эти рассказы о несбывшихся планах всегда вызывали во мне неприязнь. Казалось, что неудачник оправдывает себя, пытается вызвать к себе повышенный интерес, сочувствие. Наверное, это чувство можно объяснить юношеским максимализмом и наивностью.