Через несколько дней мы были в уже хорошо знакомом подвале. Оставив меня за дверью, Михаил Борисович зашел к председателю комиссии. Минут через пять дверь приоткрылась и Сапоровский пригласил меня зайти.
— Так я и говорю, Лев Маркович, сестра она мне двоюродная. Подготовил я ее сам. Ручаюсь: все будет нормально.
Лев Маркович, ехидно прищурившись, посмотрел на меня:
— Сестра говоришь? Что-то не видно фамильного сходства… Слушай, Сапоровский, кончай дурака валять! Знаю я этих твоих родственников — спортсменов своих проталкиваешь. Ничего не выйдет, пусть подрастет. Подумаешь, ты ручаешься! Да случись что — мне же шею намылят. Нет и еще раз нет!
— Так у нее же и спортивный разряд есть, — выдвинул последний аргумент Михаил Борисович.
— Ну и что? Нигде не сказано, что в этом случае надо обязательно пропускать. Можно, но не нужно— пусть подождет до конца лета. Не буду я на себя такую ответственность брать. Ничего с ней не случится, потерпит.
Вся эта словесная перебранка не принесла нам успеха, но из нее я поняла, что легенды о разряде — не блеф. Просто никто не хочет делать то, что можно не делать. Кроме того, стало ясно, что ручательства Сапоровского для врачей мало, нужен такой поручитель, который всю ответственность может взять на себя.
— Надо искать кого-то поавторитетнее, — сказал мне Михаил Борисович, — иначе их не прошибешь.
Прошло долгих три недели, когда наконец за мою подготовку поручился старый опытный парашютист, хорошо известный в авиационном спорте Гурген Амбарцумович Сеймов. Его слова оказалось достаточно, чтобы председатель медкомиссии вспомнил пункт из правил, разрешающий в отдельных случаях прыгать и в шестнадцать лет. Когда Гурген Амбарцумович сказал мне об этом, я все еще не слишком верила в удачу. Все время казалось, что в самый последний момент вопрос о возрасте опять возникнет и, как оказалось, предчувствие не обмануло меня. Но это было позднее, а тогда, пройдя в конце концов медкомиссию, я с удвоенной энергией принялась готовиться к первому прыжку.
Надо сказать, что среди парашютистов ходит много рассказов о различных, порой необычных случаях в этом виде спорта. И заметная доля их относится к так называемым "отказникам", то есть к тем, кто собрался выполнить первый прыжок, поднялся в воздух, но в самый последний момент испугался и ни при каких уговорах не соглашается подойти к открытой двери самолета. Нет большего позора для начинающего парашютиста, если он вернулся на землю в самолете из-за своей трусости. Правда, иногда некоторым из "отказников" удается взять себя в руки, снова подняться в воздух и прыгнуть, но бывает это крайне редко. В основном же тот, кто не смог с первого раза шагнуть за борт самолета, бросает парашютный спорт. Причем зачастую среди них бывали довольно бравые ребята, и, глядя на их спортивные, крепкие фигуры, никто бы не предположил подобного исхода.
Конечно, и меня перед первым прыжком волновал вопрос: "А вдруг и я в самый последний момент сдрейфлю?" Особой лихости да храбрости за собой не замечала. Поэтому, трезво поразмыслив, я решила подстраховать себя и занялась своеобразной психологической подготовкой. В аэроклубе на тренажерах мы отрабатывали различные действия парашютиста в воздухе, досконально знали, что и как нужно делать в каждый момент прыжка. И вот дома я принялась проигрывать все эти действия как бы в реальной обстановке. Вечером, перед сном, я становилась у кровати с закрытыми глазами и начинала представлять себе, что уже нахожусь в самолете, что мы набрали высоту, что открылась дверь и прозвучал сигнал к прыжку. Потом помногу раз проигрывала подход к двери, отделение от самолета и все то, что следовало дальше. Представляла себе и звук мотора, и вид земли с высоты полета, и все то, что сопровождает прыжок. Конечно, это была игра воображения, но она помогла мне психологически подготовить себя. Складывалось ощущение, что мне уже не раз приходилось покидать самолет, слышать хлопок раскрывшегося парашюта над головой, приземляться. Как показала практика, ощущения эти были очень схожи с теми, которые действительно испытывает парашютист. Кроме того, вся эта самодеятельная подготовка вселила убежденность, что нет ничего сверхсложного в том, чтобы шагнуть за борт самолета.
И вот настал день первого прыжка. Было воскресенье — тогда наши аэроклубы работали по выходным дням, приспосабливаясь к свободному времени спортсменов. К сожалению, сейчас молодежь зачастую должна приспосабливаться ко времени работы аэроклуба. Аэродром наш находился около Подольска. Рано утром спортсмены с инструкторами усаживались в старенький зеленый автобус и отправлялись за город. Рядом сидел Сапоровский, и мне все время хотелось спросить у него, позволит ли погода сегодня прыгать, ведь шел легкий снежок, и в небе висела сероватая облачность. Вдруг сидевшая впереди нас девушка глянула в окно и с бывалым видом заявила:
— Высоты нет.
Это обычное в авиационной среде выражение, означавшее, что облачность слишком низкая, я тогда услышала впервые, и оно показалось мне чересчур напыщенным.
— Рисуется, — подумала я и неодобрительно покосилась на говорившую.
Откуда мне было знать, что это выражение станет и моим собственным всякий раз, когда низкая облачность будет препятствовать прыжкам.
И все-таки тогда, 16 февраля 1965 года высота была. Подъезжая к Подольску, мы увидели, что в разрывах облаков просвечивает солнце, а когда высадились из автобуса, над аэродромом уже было безоблачное небо. Все летное поле было покрыто блестящим снегом. На самом краю его стоял длинный деревянный дом. Неподалеку на стоянке виднелись зеленые Ан-2.
Перед прыжками предстоял в общем-то рутинный медосмотр, и здесь сбылось не покидавшее меня предчувствие, что история с возрастом не закончена. Войдя в кабинет, я увидела там не привычного уже Льва Марковича, допустившего меня в конце концов к прыжкам, а совершенно незнакомого врача. Открыв мои бумаги, он пожевал губами и как-то угрюмо произнес:
— Тебе нет семнадцати, прыгать не пущу.
— Как не пущу! — чуть не подскочила я. — Да мне же разрешили, у меня же все подписи на медкарте есть.
— Ничего не знаю, не пущу.
Это уже был явный произвол. Пришлось отправиться искать какое-нибудь начальство. Выйдя из домика, я стала вглядываться в проходящих работников аэроклуба, пытаясь определить, кто же из них тут главный, и вдруг, о счастье, вдали показалась знакомая фигура — Лев Маркович. Я бросилась к нему, как к родному:
— Что ж это такое, ведь Вы меня допустили, а теперь опять не дают прыгать! Когда же это кончится?
Врач усмехнулся:
— Кончится, когда хоть один прыжок сделаешь. Ладно, пойду разберусь. в чем там дело.
Я двинулась вслед за ним до злополучных дверей ожидать решения. Минут через пять Лев Маркович вышел и коротко сказал:
— Иди готовься, будешь прыгать.
Боясь опоздать, я ринулась к скамейкам, стоявшим на краю летного поля, у самой стоянки самолетов. Там на линии проверки парашютистов перед прыжком хозяйничал Сапоровский.
— Михаил Борисович! Разрешили! Можно мне с первой группой?
— С первой — нет, туда уже набрался народ, а со второй — полетишь. Одевай парашют.
Через полчаса с парашютом за плечами я уже сидела в Ан-2. Хотелось, чтобы поскорее захлопнулась дверь самолета и он поднялся в воздух. Наконец-то мы взлетели. Инструктор еще раз осмотрел нашу амуницию. После всей беготни на земле у меня уже не было каких-то особых эмоций по поводу предстоящего воздушного крещения. Лишь еще раз заставила себя вспомнить все, что должна сделать при прыжке.
Из кабины высунулся пилот в наушниках и подозвал к себе инструктора.
— А вдруг сейчас скажет, что пришла по радио команда мне не прыгать? — подумалось мне. Я с неотрывным вниманием стала следить за стрелкой высотомера, радуясь каждой набранной сотне метров.
Инструктор вернулся к двери самолета:
— Заходим на боевой курс. Приготовиться.
Самолет закончил последний доворот, снова зазвучала сирена. Наша тройка поднялась к распахнутой двери. Внизу мелькала заснеженная земля, дороги, лес, но рассматривать все это не было времени, да и не хотелось. Мысли были нацелены на то, чтобы не оплошать, сделать все как надо.