— У Мухиной хорошо развито умение анализировать свои прыжки.
— Ниночка Кузнецова молодец! На точность очень аккуратно, спокойно работает, вот и результаты хорошие.
Подобные заявления от него можно было услышать нередко, и у меня обычно при этом возникало двоякое чувство. Прежде всего удивление: когда же он успевает за всеми уследить? Вроде бы весь день мы поднимались в воздух на разных самолетах, и видеть наши прыжки он практически не мог. Но ведь увидел же! А потом возникала досада на себя: сколько времени вместе, а я не удосужилась отметить в подругах эти важные качества. Начиналось самокопание: а умею ли я сама делать то, что мои подруги? Скорее всего, нет! И я старалась наверстать отставание, заходить на цель спокойно и уверенно, анализировала каждый свой прыжок. Так, шаг за шагом, день за днем приобретался спортивный опыт. Именно в то лето в нас были заложены Киселевым основные принципы подхода к тренировкам, к спорту, и для меня они сохранились неизменными на всю дальнейшую спортивную жизнь.
— Отрабатывайте все на земле до автоматизма. Учитесь здесь, внизу, ведь в воздухе учиться некогда. Затяжной прыжок длится тридцать секунд, — говорил тренер, — ив это время надо лишь проверять, закреплять то, что освоил на земле.
Следуя советам Киселева, мы, не жалея времени, часами крутились на самодельном тренажере, имитирующем положение парашютиста в свободном падении. Особенно часто оставались у этой нехитрой конструкции, сооруженной из подвесной системы парашюта и привязанной между стволами двух берез, мы с Ирой Мухиной. Старательно отрабатывая бесконечные спирали и сальто, мы надеялись, что это поможет нам поскорее освоить программу мастеров спорта. И действительно, каждодневные многочасовые тренировки на земле в то время, когда другие спортсмены отдыхали после прыжков, дали свои результаты.
Конечно же, все мы, "молодежка", интересовались не только своими личными результатами. Спортивная конкуренция заставляла всегда держать в поле зрения и результаты подруг — никому не хотелось быть последней. Однако эта конкуренция была для нас как бы на втором плане. У нас, например, было не принято обсуждать чьи-либо шансы попасть в основную команду. Тем большим было мое удивление, когда одна из нас стала с радостью говорить не о том, что у Бэты Васиной будет ребенок, а о том, что она по этой причине не сможет прыгать по крайней мере года полтора.
— Здорово! В женской команде будут два вакантных места. Ведь еще одна спортсменка из основного состава переходит работать в другой город и за Москву уже не будет выступать. Представляешь, сразу два места, и мы можем их занять!
— Да куда нам, мы же еще мало что умеем, — растерянно ответила я.
— Какая разница! Брать-то ведь больше некого.
Недоверчиво покачав головой, я промолчала, но долго еще не могла забыть этот разговор. Поразила меня не заманчивая перспектива войти в основную команду, а холодная, трезвая расчетливость подруги, умение тут же увидеть свою выгоду и так откровенно, даже не стыдясь, о ней говорить. Может, по наивности, а скорее всего в силу каких-то уже сложившихся к тому времени представлений я считала, что в команду можно попасть лишь тогда, когда будешь показывать высокие результаты, которые-то и позволят составить конкуренцию "старикам". Здесь же выходило, что все решает простое стечение обстоятельств. Больше всего огорчила мысль о том, что, случись у любой из нас какая-то травма, — моя подруга тут же прикинет: вот еще одно место в команде освободилось, еще одна конкурентка "сошла с круга". Разумом я понимала, что подобные выводы для себя могли бы сделать многие, но, казалось, что, поймав себя на подобных расчетливых мыслях, каждый должен со стыдом их отогнать. Ведь планировать свою, даже в лучшем смысле этого слова, карьеру представлялось возможным лишь на основании собственного труда, но не на внешнем, порой удачном стечении обстоятельств.
С тех пор как наша группа стала тренироваться вместе с командой Москвы, времени свободного стало совсем мало. Иногда казалось, что за пределами аэродрома жизни не существует. Кино, театры, развлечения — все это было где-то далеко, откладывалось до тех пор, когда не будет прыжков. И происходило так не потому, что нам не хватало сил или совсем нельзя было что-то выкроить на досуг. Нет. Просто мы сами хотели следовать поговорке: "делу — время, потехе — час".
Один за другим летели дни, наполненные тренировками, и за каждой из них пристально следило всевидящее око Киселева. Стоило кому-то из нас пропустить на земле занятия на тренажерах или хотя бы отнестись к ним с прохладцей, как тут же Сергей Александрович замечал это и не упускал случая: привести, отлынивающего "в чувство".
— Не подготовишься на земле — в воздухе ничего не сделаешь. Не обольщайся тем, что вчера что-то хорошо выполнил — всегда можно сделать еще лучше, — эти простые, но важные истины он не уставал вкладывать нам в голову.
Вообще с Сергеем Александровичем Киселевым связана почти вся моя парашютная биография. Он, собственно, стал для меня первым настоящим тренером, и своими достижениями как в парашютном, так и в самолетном спорте я во многом обязана ему. Ведь именно Киселев научил нас относиться к участию в любых соревнованиях как к работе.
— Вы приехали на соревнования не чемпионами становиться, не места занимать, а работать, — внушал он нам. — И не бегайте вы каждые пять минут изучать таблицу результатов. Мне не надо, чтобы вы прыгнули лучше, чем на тренировке. Не стремитесь к этому, можно сорваться. Ваше дело — отработать не хуже. А судьи уж оценят, и призовые места, если заслужите, от вас не уйдут.
Этот подход к состязаниям, привитый Киселевым, сослужил мне впоследствии хорошую службу в спорте, да и в работе. Не мало было у меня в дальнейшем наставников, тренеров, они щедро делились своими знаниями, но все-таки фундамент, основные принципы работы заложил Киселев. Думаю, что то же самое могли бы сказать все, кто начинал у него свою спортивную жизнь.
Отличный методист, наблюдательный психолог и педагог, Киселев был душой коллектива, его притягательным центром. Мы заряжались его увлеченностью, завидным трудолюбием, преданностью своему делу. Будучи заядлым фотолюбителем, он частенько брал в воздух свой фотоаппарат и делал снимки не только из самолета, но и в свободном падении. Глядя на него, и мы с Ирой Мухиной заразились фотографированием. Правда, успехи наши оказались более чем скромными.
Было у Киселева и еще одно увлечение, в котором он достиг высокого профессионального мастерства. В то время у нас в стране начали делать киносъемки парашютистов в свободном падении, и Сергей Александрович стал одним из пионеров в этом деле. Вся сложность заключалась в том, что оператор с кинокамерой должен был падать, не раскрывая парашюта, рядом со своими "артистами", роль которых обычно исполняли наиболее опытные спортсмены. Чтобы сделать в воздухе хорошие кадры, оператор должен был уметь виртуозно владеть своим телом в свободном падении, и Киселеву это удавалось великолепно. Тяжелая многокилограммовая кинокамера обычно закреплялась на защитной каске, а рамка видоискателя — перед глазами. Требовалось занять в воздухе выгодное положение, подобрать интересный кадр и включить камеру. И все это при скорости падения около пятидесяти метров в секунду. Но не это самое тяжелое. Больше всего доставалось оператору тогда, когда он раскрывал парашют. При резком торможении тяжелая кинокамера по инерции тащила голову вперед, как бы стремясь ее оторвать. Для смягчения динамического удара приходилось придерживать каску обеими руками. Но тем не менее на шею и позвоночник оператора действовала изрядная нагрузка. Несмотря на все сложности, свой фильм в то лето Киселев снял. Под названием "Люди над облаками" его видели миллионы зрителей. Много было потом подобных кинолент, но более поэтичного, красивого фильма о парашютизме я не помню.