Вернувшись из Киржача, приступили к высотной подготовке в барокамере. Прыгать нам предстояло с высоты около четырнадцати тысяч метров с простыми кислородными масками без избыточного давления. Вообще-то на таких высотах полагалось находиться в высотном костюме и гермошлеме или уж хотя бы дышать кислородом под избыточным давлением. Но из-за того, что самолет не оборудовали необходимой аппаратурой, приходилось идти на компромисс с требованиями безопасности.
Нам с Ирой Мухиной предстояло как бы подняться на эту высоту и сделать двадцатиминутную "площадку", то есть, проще говоря, имитировать предпрыжковые условия. И вот здесь-то я чуть не погорела, причем по собственной вине. Это выяснилось уже после испытаний, когда врач, наблюдавший за нами, вдруг преподнес мне:
— Ты знаешь, еще секунд десять, и я бы дал команду на досрочный спуск.
— Почему? Ведь я чувствовала себя на "высоте" хорошо.
— А ты зачем глаза закрывала? И дышать стала реже. Правда, кардиограмма шла хорошая, но, если бы не открыла глаза, я бы тебя "спустил".
— И что было бы потом?
— Как что?! Написал бы, что не годна к рекордным прыжкам.
Тут я поняла, какого маху чуть не дала. А все дело было в том, что после "подъема" на высоту у нас было много свободного времени, и я начала прислушиваться к своему состоянию. Показалось, что у меня частит пульс и, чтобы совладать с ним, решила расслабиться. Прикрыла глаза, стала реже и глубже дышать — короче, занялась, сама того еще не подозревая, тем, что позднее стали называть аутогенной тренировкой. Ну а врач решил, что мне становится плохо, и, опасаясь потери сознания, уже собирался дать команду на "спуск". Хорошо, что я вовремя прекратила свои "эксперименты" и открыла глаза, иначе не видать бы мне высотных прыжков. Много раз проходила я потом испытания в барокамере, но тот "подъем", едва не закончившийся для меня плачевно, запомнился, пожалуй, больше всех. Он научил меня обращать внимание на любые, казалось бы, не относящиеся к делу мелочи.
В итоге высотной подготовки мы получили с Ирой соответствующие справки о годности к рекордным прыжкам. Эта справка сохранилась у меня до сих пор и не раз выручала, когда кто-нибудь начинал сомневаться, смогу ли я выдержать какой-либо высотный полет и связанные с ним испытания в барокамере. Подъем на четырнадцать тысяч метров без избыточного давления оказывался довольно веским аргументом.
В середине сентября того же 1965 года рекордные группы отправились под Саратов, где и предстояло выполнять высотные прыжки. Место это выбрали не случайно — ведь при спуске с большой высоты трудно рассчитать точку приземления, поэтому организаторами подбиралась для работы равнинная местность, чтобы даже ночью можно было благополучно закончить прыжок. Степи под Саратовом как нельзя лучше отвечали этому требованию.
Стояла сухая осенняя погода, и мы с Ирой думали, что отпрыгаемся очень быстро. Однако, прежде чем ставить рекорды, всем пришлось изрядно потрудиться на земле. Шла подгонка обмундирования. Ведь там, на высоте, температура воздуха достигала минус пятидесяти, а то и шестидесяти градусов. И вот мы во дворе гостиницы авиационного городка примеряем свои зимние доспехи. На улице — жара, люди кругом в легких летних одеждах, а мы, напялив черные меховые костюмы с огромными воротниками, теплые шлемофоны и меховые же унты, занимались странным для непосвященного наблюдателя делом. Приседали, разводили руками, вертели во все стороны головой, а больше всего — с остервенением трясли ногами.
Нам надо было привыкнуть к своей новой одежде, убедиться, что она не помешает управлять телом в свободном падении. А так как костюмы женской группе достались мужские, нам пришлось ушивать их где только можно. Но больше всего хлопот причинили унты. Известно, что при раскрытии парашюта на большой высоте и скорости происходит сильный динамический удар. Человека при этом как бы очень резко встряхивает в воздухе, и плохо закрепленная обувь мгновенно слетает с ног. Перспектива спускаться босиком около получаса при температуре минус пятьдесят градусов никого не прельщала, и все усердно занимались закреплением своих унтов. Кто привязывал их веревками, кто придумывал целую систему крепления с помощью парашютных резинок. Не менее тщательно мы закрепляли высотомеры, утрамбовывая их в крепящийся у нас на груди запасной парашют. Ведь только по ним мы могли контролировать свою высоту, чтобы вовремя раскрыть купол, а ночью, кроме того, примерно определить момент приземления.
О том, что высотомеры, несмотря на все предосторожности, часто "выдувает" при высотных прыжках, нам было известно давно. Как рассказывали поднаторевшие в этом деле любители "сувениров", обычно после рекордных высотных прыжков находилось немало паломников к начальству. Многие из них обычно хотели оставить себе на память о рекордах высотомер, а для этого его надо было каким-то образом "списать". Вот и возникала масса прошений о списании всегда по одной причине: высотомер "выдуло" при совершении рекордного прыжка. А так как достоверно установить, у кого его действительно "выдуло", а у кого нет, было невозможно, то начальство привыкло подписывать такие бумаги, не разбираясь. Как легенда ходил рассказ об одном не слишком щепетильном парашютисте, который во время такой кампании по списанию "выдутых" вещей подсунул на подпись заявление следующего содержания: "…прошу списать шерстяное нательное белье, которое "выдуло" у меня при совершении высотного прыжка". Говорят, не сообразив сразу, что сверх белья надевается массивный меховой костюм, из-под которого ничего выдуть нельзя, начальство, было, подмахнуло это прошение, но все же спохватилось. История эта получила огласку и много лет ходила байкой в парашютной среде.
Пока мы готовили свое снаряжение, на аэродром прибыл самолет, с которого мы должны были прыгать. Это был реактивный Ту-104, переоборудованный для выброски людей и грузов. Для тренировки мы сделали по одному прыжку с него и сразу почувствовали отличие в начальной стадии прыжка. На "Антоне" стояли турбовинтовые двигатели, поток воздуха, создаваемый лопастями, был неровный, как бы рваный, и после отделения парашютиста трепало какое-то время под хвостом самолета. На реактивном же Ту-104 двигатели выбрасывали ровную, сильную струю, которая мощно подхватывала и с силой выталкивала из-под хвоста самолета.
Но вот наконец-то закончены все приготовления и тренировки. Можно приступать к рекордным прыжкам. Планировалось четыре женских и четыре мужских групповых высотных прыжка: по два днем и ночью, один — с немедленным раскрытием парашюта, второй — с максимально возможной задержкой. Такой же была программа одиночных рекордов. Мне предстояло прыгать в группе из девяти человек. В нее входили и такие, как мы с Ирой, перворазрядницы, имеющие на своем счету чуть более сотни прыжков, и опытные мастера, как, например, Алла Скопинова, много лет выступавшая за сборную команду страны. Она и была у нас старшей в группе.
В первый "рекордный" день погода выдалась не по-осеннему ясной, солнечной. Стояло настоящее бабье лето: кое-где еще виднелись запоздалые цветы, в воздухе медленно плыли невесомые паутинки. Мы с Ирой и другими девчонками сидели на траве рядом с рацией и, щурясь, смотрели в небо, где набирал высоту самолет с мужской группой, которой предстояло открыть счет рекордам. Через какое-то время с борта сообщили:
— Выходим на рабочий курс. До сброса две минуты.