Как только в прыжках наступил небольшой перерыв, мы с Ирой Мухиной отправились подавать документы в институт. Ира окончила школу на год раньше меня, но никуда не поступала. Теперь же она тоже решила пойти в МАИ. Экзамены должны были начаться через несколько дней, и мы начали усиленно готовиться. И на этот раз дома, застав меня с учебниками, родители снова поставили вопрос — коротко, но ребром: "Куда?"
— Видно будет, — продолжала я скрывать хотя бы свой выбор, не без оснований опасаясь отговоров и суеты вокруг экзаменов. Не добившись прямого ответа, родители все же вытянули из меня согласие, если не на репетитора, то хотя бы на одну консультацию у опытного, кем-то рекомендованного преподавателя. Его посещение на следующий день по указанному мне адресу почему-то оживило детские представления о Бабе Яге.
Дверь мне открыла высокая массивная старуха. Говорила она хриплым басом, и вид у нее был довольно грозный. Проведя меня в комнату, плотно заставленную старинной мебелью, хозяйка уселась на древний диван. Тут же на колени к ней прыгнула огромная черная кошка. Вторая, серая, пристроилась на плече. Еще одна взобралась на стол, под которым бродили еще несколько кошек, и сосчитать их было невозможно. Казалось, что их в комнате не меньше десятка. Глазами я невольно стала искать метлу. А старуха, неожиданно ласково порокотав со своими домочадцами, громовым голосом вернула меня к действительности:
— Так вот, деточка, прошу учесть, что никаких гарантий на поступление в институт дать вам не могу. За два часа занятий восполнить пробелы образования невозможно.
Стало ясно, что ее уже успели "проинформировать". Взяв учебник физики, она стала спрашивать меня по всем его разделам и к своему удивлению обнаружила, что мне удалось ответить почти на все ее вопросы.
— Деточка, ваши дела не так уж плохи! Оказывается, вы что-то знаете. Не понимаю, зачем вас ко мне прислали, — пробасила она с нотками искреннего возмущения.
— Вот, пожалуйста, и скажите это моим родителям, когда они позвонят, — попросила я, подведя черту под идеей о репетиторстве.
Еще одно "удивительное рядом" ожидало меня дома:
— А мы знаем, ты в МАИ собираешься!
Пришлось раскрыть карты. Надо сказать, что чем меньше я рассказывала родителям о своих планах, тем с большей энергией они стремились их узнать. Успешнее это удавалось отцу. И он так заинтриговывал меня, что порой в голову приходила мысль о частных детективах. Так, например, он с невинным видом сообщал мне о сроках предстоящих сборов, хотя я об этом ему и не говорила. Или вдруг, хитро взглянув, спрашивал, сколько у меня прыжков, и тут же, не получив ответа, сам называл их количество. Долгое время я не могла понять, откуда он черпает такую точную информацию, но потом случайно узнала, что в нашем аэроклубе работает его бывший однополчанин, с которым они когда-то вместе летали…
Несмотря на все опасения, экзамены мы с Ирой сдавали успешно. Оставался последний — письменный по математике. Начинался он в девять утра, а в час дня наша команда должна была отправляться на соревнования в Волгоград. Самолет вылетал из Внуково, и мы очень боялись на него опоздать. На экзамене сидели как на иголках, то и дело поглядывая на часы. Наконец выскочили как угорелые и, схватив в коридоре приготовленные заранее сумки с пожитками, помчались в аэропорт. По дороге успела позвонить домой.
— Ну как, все решила? — тотчас спросила дежурившая у телефона мать.
— Решить-то решила, но не уверена, все ли правильно. Короче, наверное, меня не примут, — на всякий случай высказала я худшее предположение. — Вернусь из Волгограда, тогда и узнаю. Ну, пока. Опаздываем.
К самолету мы примчались за пять минут до вылета, а вечером того же дня были в Мариновке, под Волгоградом. Нам с Ирой впервые предстояло выступать за основной состав сборной команды Москвы. Поэтому мы начисто забыли все перипетии с экзаменами.
В то лето стояла сильная жара. Даже ночью от нее приходилось спасаться, выбираясь из кровати на пол и накрываясь мокрыми простынями. Пока простыня высыхала, можно было подремать, но потом приходилось сновать прибегать к холодной воде. В итоге — простуда. Дня два держался сильный жар, но приходилось прыгать, скрывая болезнь от врачей. Киселев, наш тренер, переживал за меня больше, чем я за прыжки. По утрам он так придирчиво разглядывал мою физиономию, что, казалось, вот-вот отстранит от соревнований и отправит в санчасть. К счастью, все обошлось.
Через несколько дней жара спала, но задул порывистый, на пределе допустимого для нас ветер. Как назло, оставалось выполнить упражнение на точность приземления. Судьи все время поглядывали на маленький приборчик, указывающий силу ветра. Если бы его стрелка зашкалила за десять метров в секунду, прыжки были бы прекращены. Но она устойчиво стояла на предельной допустимой десятке и не думала ее переступать.
Приходилось прыгать, хотя на высокие результаты рассчитывать было трудно. Многим не удавалось попасть в специально подготовленный, мягкий, керамзитовый десятиметровый круг, и несколько человек, приземлившись на жесткое поле аэродрома при сильном ветре, получили травмы. И вот тут, несмотря на желание показать результат получше, я решила, что самое важное — это… уберечь кости. Осенью я собиралась подступиться к самолетам, а сломанная рука или нога стали бы, хоть и временным, но серьезным препятствием. Конечно, заход на цель у меня был выполнен по всем правилам, но думала я больше о благополучном приземлении, чем о точном попадании в цель. К удивлению, результаты оказались без малого самыми высокими. Один не в меру ретивый судья, жаждущий, очевидно, сенсаций, на втором приземлении даже закричал:
— Ноль! Рекорд есть!
В то время рекорды определялись по среднему отклонению от центра мишени в двух прыжках, и если бы действительно удалось попасть в "ноль", то по сумме двух результатов это был бы рекорд. Но я-то видела, что до нуля мне не хватило какой-то пары сантиметров. Правда, в отличие от песчаного круга, где след приземления четко сохранялся, керамзитовый позволял допускать некоторую вольность в замерах. Сыпучие шарики керамзита тут же скатывались в углубление, и, после того как судья втыкал в землю маленький флажок, трудно было определить, где, с точностью до сантиметра, приземлился спортсмен. И вот, видимо, мечтавший зафиксировать рекорд судья продолжал настаивать на своем замере, фактически призывая меня в лжесвидетели.
— Не было ноля, — сказала я ему негромко, полагая, что этого будет достаточно для восстановления истины.
— Ноль! Ноль! Надо рекорд оформлять, — еще громче закричал представитель спортивной Фемиды. Его коллега, замешкавшийся со встречей другого спортсмена, не видел моего приземления, поэтому, услышав настойчивые возгласы своего напарника, пребывал в растерянности. Ему надо было теперь либо подписать протокол, либо сознаться, что не успел зафиксировать мой результат. Видя препирательство между мной и первым судьей, он выжидал, однако был склонен, как мне показалось, скорее положиться на слова коллеги, чем признать свою нерасторопность. Вот тут я уже по-настоящему обозлилась: получалось, что из-за желания выделиться одного и нерешительности другого мне предстояло стать обладательницей дутого мирового рекорда.
— Не было ноля! — пришлось сказать уже во весь голос.
— Да как же! Я видел, ты попала в мишень, — судья не собирался сдаваться.
— Не было! Вот мой отпечаток! — я тыкала в почти исчезнувший след на месте приземления и уже кричала, чтобы было слышно у судейского столика, где оформлялись результаты. — Не было ноля! Двух сантиметров не хватает. Вы неправильно замерили!
Второй судья, поняв, что дело все-таки нечисто, начал внимательно рассматривать нечеткие отпечатки на земле и в конце концов провозгласил:
— Да, ноля не было. Она и сама говорит…
После прыжков ко мне подошел Киселев и сказал, что, дескать, сегодня я работала в воздухе очень грамотно, правильно строила план прыжка, потому и результат показала хороший. Похвала эта вызвала во мне чувство неловкости перед Сергеем Александровичем, заставила внутренне съежиться. Ведь прыгая в тот день, я мечтала только об одном: не сломать ноги. Рассказать об этом Киселеву мне было стыдно. Единственным утешением стало лишь то, что норматив мастера спорта я все-таки выполнила.