После Мариновки наша команда отправилась на всесоюзные соревнования в Краснодар. Мы с Ирой Мухиной снова вошли в состав команды и с каждым прыжком набирались опыта. Особенно порадовало, что Киселев разрешил нам выполнить на соревнованиях прыжок с передачей эстафеты в воздухе. Это было своеобразным признанием того, что мы теперь равноправные члены команды.
Обычно при выполнении этого упражнения спортсменов подстерегали три сложности. Во-первых, надо суметь сойтись в падении. Во-вторых, успеть передать из рук в руки эстафетную палочку, что не так просто, учитывая, что оба парашютиста падают к земле со скоростью около пятидесяти метров в секунду. Ну и, в третьих, все это следует сделать как можно быстрее, что напрямую зависит от спортсменов.
Мы с Ирой понимали, что не сможем показать хорошее время: слишком мало опыта. Но вот выполнить первые два условия считали для себя обязательным. Уж очень хотелось оправдать доверие тренера, пустившего нас на эстафету. Выпрыгнув из самолета вслед за Мухиной, я начала ее догонять, работая в воздухе руками, как рулями. После того как мы оказались с ней на одной высоте и уравняли скорости падения, начали сближаться. Бесконечно долго мы делать это не могли, ведь на все отводилось тридцать секунд, после чего следовало раскрыть парашюты. Ира, держа эстафету в вытянутой руке, во все глаза смотрела, как я стараюсь приблизиться к ней, чтобы схватить заветную палочку, и, со своей стороны, делала все, чтобы не оплошать, не оказаться в числе тех, про кого на земле судьи скажут обидное: "не сошлись!"
Наконец удалось выхватить палочку, и тут же мы бросились "врассыпную", чтобы не помешать друг другу при открытии парашютов. Глянув на секундомер, я поняла, что в призеры мы, конечно, не попадем, но окажемся где-то в середине турнирной таблицы. Так оно и получилось.
Наша сборная в целом выступила неплохо, заняв по некоторым упражнениям призовые места, и все довольные возвратились в Москву, где нас с Ирой, новоиспеченных мастеров спорта, ожидало радостное известие о зачислении в институт.
Все сначала
В нашей институтской группе оказалось всего шесть девушек, и все быстро перезнакомились. Правда, долго заниматься одной лишь учебой мне не пришлось. Начались соревнования. Сначала студенческие, потом первенство городов-героев, и мы с Ирой Мухиной выступали за команды своего института и Москвы. Часть соревнований проходила на знаменитом Тушинском аэродроме, где тренер сборной команды СССР по парашютному спорту Павел Андреевич Сторчиенко присматривал молодое пополнение. Похоже было, что в числе других он присмотрел и нас с Ирой Мухиной. И хотя официального приглашения он не делал, "утечка” информации произошла.
Конечно, было бы лестно получить приглашение на сборы главной команды страны, но к тому времени у меня созрело уже твердое решение переходить от парашютов к самолетам. Для этого теперь формальных преград не существовало: аттестат зрелости лежал в кармане, а восемнадцать лет мне только что исполнилось. Кроме того, имея за спиной три мировых рекорда, став мастером спорта и прочно войдя в сборную команду Москвы, можно было с полным моральным правом добиваться переучивания на летчика. Никто уже не мог обвинить в молодости и отсутствии авиационного опыта. Поэтому, заявившись в горком ДОСААФ к начальнику отдела авиационной подготовки и спорта товарищу Ошуркову, которого спортсмены звали между собой "дядя Леня", я буквально с порога выпалила:
— Хочу летать на самолетах!
"Дядя Леня" меня знал — за два года уже примелькалась в московских досаафовских кругах. Но он отчужденно развел руками:
— У нас сейчас нет самолетных групп первоначального обучения.
Меня такой поворот дела не устраивал. Усевшись поудобнее перед ним на стул, я решила не уходить, пока не добьюсь своего.
— Нет первоначалки, ты слышишь? — от "дяди" тут же ничего не осталось. Ошурков начал было терять терпение.
— Знаю, что нет. Иначе бы к Вам и не пришла. Новичков не набираете, но ведь самолеты-то есть. Разрешите мне самостоятельно теорию выучить, а потом все экзамены сдам перед полетами.
— Ишь ты. "Иначе бы к Вам не пришла". — Ошурков снова превратился в "дядю Леню", озадаченно посмотрел на меня, неожиданно улыбнулся и "благословил": — Ладно, отправляйся в аэроклуб. Если там резрешат самостоятельно заниматься, то, давай, учись. Ну а весной видно будет, что с тобой делать.
На следующий день в Первом московском аэроклубе мне разрешили самостоятельно готовиться к экзаменам.
Прыжки, конечно, бросать было нельзя, да и не хотелось, хотя было ясно, что выйти в большой парашютный спорт мне теперь не придется. Ведь намерение перейти на самолеты я хоть и не афишировала, но и тайны из этого не делала. Было ясно, что ни один тренер не станет рассчитывать на спортсменку, которая собирается сменить специальность. Поэтому меня удивило, для чего руководитель сборной Павел Андреевич Сторчиенко просит, как мне передали, приехать к нему в Центральный аэроклуб. Скорее всего, это могло означать приглашение на сборы, тем более что с Ирой Мухиной по этому поводу уже разговаривал помощник Павла Андреевича. Отправляясь в ЦАК, я не знала, как поступить: то ли сразу отказаться, ссылаясь на планы стать летчицей, то ли попробовать сочетать прыжки с полетами и, если получу приглашение, все же попытать счастья в сборной. С этими нерешенными для себя вопросами я и пришла к Сторчиенко.
— Мы собирались взять тебя и Мухину на молодежные сборы команды, но мне сказали, что ты собираешься учиться летать. Это верно? — Сторчиенко задавал вопросы прямо в лоб.
— Верно, — отвечать приходилось также прямо. — Правда, не знаю, что из этого получится. Официально меня не зачислили, занимаюсь самостоятельно. Ближе к лету станет ясно, буду летать или нет.
— Раз верно, то на сборы к нам тебя смысла брать нет: за двумя зайцами погонишься — сама знаешь, что будет… А вот насчет полетов я тебе, пожалуй, смогу помочь. Пойдем, — с этими словами Павел Андреевич поднялся и почему-то повел меня в столовую аэроклуба.
— Сейчас я тебя одному начальнику представлю, — все же пояснил он в конце пути.
Оказалось, речь шла об Алексее Константиновиче Пахомове, который возглавлял тогда Управление авиационной подготовки и спорта в ЦК ДОСААФ. Позднее я узнала, что он — отец знаменитой фигуристки Людмилы Пахомовой. Это был прекрасный летчик. Герой Советского Союза и большой энтузиаст самолетного спорта. За это в досаафовских кругах его называли ветераном-спортсменом, одновременно отдавая должное его неуемной энергии, задору и увлеченности авиацией. Пахомов мог неожиданно нагрянуть на Тушинский аэродром, где шли тренировки сборной команды страны, запросто поговорить с летчиками, понаблюдать за их полетами, а то и сесть в кабину самолета, чтобы самому "размяться" в воздухе.
Вот к нему-то и подвел меня Сторчиенко. Пахомов стоял возле кассы, собираясь расплатиться за обед.
— Товарищ Пахомов! Мы с Вами говорили о двух наших спортсменах, мастерах спорта, которые хотят переходить на самолеты. Одного из них. Водяника, Вы знаете, а вот вторая, — представил меня Сторчиенко.
Пахомов, внимательно изучавший до этого листочек с обеденным меню, быстро, искоса взглянул в мою сторону.
— Вообще-то Центральный аэроклуб не занимается первоначальным обучением, здесь тренируются уже опытные пилоты. Но в этом году мы хотим набрать небольшую группу, человек пять-шесть новичков. Думаю, что, летая рядом с мастерами, они быстрее, чем обычно, освоят высший пилотаж, — энергично говорил Пахомов, что вполне соответствовало его подтянутому, спортивному виду. — Парашютистов ваших мы, пожалуй, возьмем. Все-таки люди с авиацией знакомы не понаслышке, — обращаясь уже к Сторчиенко, заключил Пахомов. — Пусть приносят документы в ЦАК.