Такого оборота событий я не ожидала и даже растерялась:
— Ноя ведь в Первом аэроклубе теорию самостоятельно уже изучаю…
Пахомов удивленно взглянул на меня:
— В ЦАК два раза не приглашают. Решай сейчас, как говорится, не отходя от кассы, — и выразительно постучал по громадному кассовому аппарату, около которого происходил весь разговор.
Пребывая в замешательстве, я тянула с ответом. В Первом аэроклубе не было никакой гарантии того, что после самостоятельной теоретической подготовки мне разрешат летать. В предлагаемом Пахомовым варианте надежд было несравненно больше. Однако хотелось обдумать спокойно, но собеседник торопил, все чаще похлопывая по кассе рукой.
— Ну если решать надо, не отходя от кассы, — перехожу в ЦАК.
— Вот это другой разговор, — поддержал Пахомов и, обращаясь к Сторчиенко, добавил, — я дам команду в аэроклуб, чтобы ваших парашютистов приняли.
Вот так неожиданно, за пять минут, решился вопрос о поступлении в ЦАК. Однако и здесь все оказалось далеко не просто. Придя на мандатную комиссию, которая перед началом каждого учебного года рассматривала личные дела спортсменов и определяла, кого зачислить в аэроклуб, от ее председателя узнали, что в летную группу новичков решили не набирать. И в душе я успела всю себя изругать за то, что поторопилась сообщить о своем уходе в Первом аэроклубе и оказалась ни там ни сям, прежде чем заключительные слова председателя прозвучали финальным, но уже не минорным аккордом:
— У нас нет возможности организовать теоретическую подготовку не летавших ранее спортсменов, у аэроклуба много других задач. Правда, решено зачислить условно двоих из вас, — он назвал Володю Водяника и меня, — это люди уже опытные, парашютисты, мастера спорта. Если смогут самостоятельно освоить теоретический курс и успешно сдать все положенные экзамены, будут летать. Ну а на нет и суда нет!
Тем не менее опять не было никакой определенности. Все теперь зависело от того, смогу ли сама за несколько месяцев изучить массу различных дисциплин. Никто не стал бы нас упрекать, если бы мы с Водяником отказались от своих планов. Наоборот, в аэроклубе вздохнули бы свободно, окажись мы не в состоянии подготовиться к полетам: приняли нас условно, в выполнении годового плана мы погоды не делали. А ведь надо было еще и первый курс института осилить.
Пришлось совмещать сразу три дела: самообразование, образование и опять-таки парашютные прыжки — всю зиму шли тренировки сборной Москвы. А весной были парашютные сборы в Андижане. Там после тренировок тоже приходилось штудировать учебники по теории полета, аэродинамике, штурманскому делу, конструкции самолета и двигателя, все чаще читать инструкцию по управлению самолетом, мысленно представляя все необходимые действия. Конечно, то, что занятия не направлялись преподавателем, вносило в них некоторую бессистемность. Приходилось учить все подряд, не обращая внимания на какие-то основные моменты. Но тем не менее к экзаменам и зачетам подготовиться в основном удалось.
Принимал их главный инженер аэроклуба Трунов. Он оказался таким дотошным, въедливым человеком, что я почти отчаялась выйти от него с зачетом. Он требовал знать самолет до последнего винтика. — Однажды я не выдержала:
— Ну зачем мне сейчас такие подробности? Вот начну летать — узнаю технику получше, изучу все до тонкостей.
Трунов строго посмотрел на меня и со вздохом сказал:
— Когда начнешь летать, то как раз все и забудешь. Будешь знать только ручку управления да сектор газа. Поверь моему опыту. Сейчас у тебя единственная возможность как следует узнать самолет. Так что иди и еще раз почитай о топливной системе, а потом мы с тобой поговорим.
Долгие часы мы провели над схемами и графиками, разбирая работу одной системы за другой. Наконец почти через месяц мои мучения кончились, и Трунов подписал все зачетные ведомости. Надо сказать, что благодаря настойчивости этого человека мне действительно удалось так изучить конструкцию самолета, что и потом еще много лет ежегодные зачеты по этой дисциплине сдавались без надобности в учебниках. И каждый раз я вспоминала про себя Трунова добрым словом. А привитую им дотошность в изучении техники старалась не растерять во всей своей дальнейшей работе.
Для обучения меня определили к инструктору Андрею Ивановичу Талалакину. Он тогда только что пришел работать в Центральный аэроклуб, а до этого летал на реактивных самолетах, окончил авиационный институт. Высокого роста, широкоплечий, он оказался на редкость мягким и спокойным человеком. Забрав у меня листок с занесенными туда зачетами, он внимательно прочитал каждую строчку, сделал необходимые записи и дал первый, можно сказать, авиационно-житейский урок:
— Главное, чтобы документы у нас с тобой все были в порядке, а там, хоть камни с неба будут падать, можем летать. Учти, в авиации это немаловажно!
Сколько раз потом приходилось убеждаться в полезности такого прагматизма, хотя и высказанного в шутливой форме. При любом мало-мальски серьезном летном происшествии аварийная комиссия всегда начинала изучать документы — различные приказы, правильность записей в летной книжке. Нелегко приходилось тому, у кого обнаруживались какие-либо изъяны в документации. Поэтому прежде чем подняться в воздух для выполнения любого, даже самого простого задания, летчик вынужден тщательно оформлять обязательные в таком случае атрибуты. Времени это отнимает немало, но дисциплинирует, приучает к пунктуальности. Впрочем, в полной мере ко мне это пришло позже, с опытом, а тогда, весной шестьдесят седьмого года, еще предстояло многому научиться и не только полетам. Вскоре меня вызвал к себе в кабинет начальник ЦАКа Шулаков и, как говорится, благословил.
Первый летный день запланировали на 9 мая (тогда
День Победы еще был рабочим днем). Приехав в назначенное время в Тушино, я направилась со шлемофоном в руках к ангару. Там на зеленой лужайке собрались спортсмены перед началом полетов. Что-то странное, непривычное показалось мне в самой атмосфере аэродрома. Но что? Кругом зеленела молодая листва, светило солнце, щебетали птицы. — Да, странно как раз то, что слышен птичий гомон. Обычно на аэродроме его заглушает гул моторов, а тут его не было. Мимо проехала санитарная машина. В душу стало закрадываться нехорошее предчувствие — молчащий аэродром всегда настораживает. Впрочем, зная, что причин этому молчанию может быть множество, в том числе и самых безобидных, я отогнала мрачные подозрения.
Но интуиция, к сожалению, не обманула. Оказалось, что в то утро не вернулись из полета начальник аэроклуба Вячеслав Максимович Шулаков и старший инспектор ЦК ДОСААФ Евгений Александрович Борисов. Что-то случилось с их вертолетом, он потерял управление и начал падать. Пилоты боролись с бедой, но безуспешно. Шулаков попытался выбраться из неуправляемой машины, и ему даже удалось покинуть ее с парашютом. Однако, выпрыгнув из почти перевернувшегося вертолета, он попал под лопасть вращающегося винта. Эти подробности стали известны, разумеется, позже, а в тот момент, когда я подошла к стоянке самолетов, трагическое известие только что пришло на аэродром. Не сразу поняла я всю непоправимость случившегося. Наверное, поэтому, подойдя к своему инструктору, нетерпеливо спросила:
— Андрей Иванович, так когда мы будем выруливать?
Талалакин удивленно взглянул на меня:
— Ты же слышала, упал вертолет…
— Ну да, знаю. А мы-то будем летать?
Жестокость и нелепость моего вопроса тут же дошла до меня, но было поздно. И какое же удивление и какая укоризна полоснули по мне из глаз инструктора!
Хотелось провалиться под землю…
Полеты в аэроклубе были прекращены. Начались всевозможные комиссии, расследования, поиски виноватых. Лишь через месяц мы смогли приступить к полетам. В те же дни, но в другое время в Тушино проходили тренировки московских парашютистов, и, отлетав с утра на самолетах, мне удавалось после обеда сделать еще несколько прыжков со своей командой. Строго говоря, летать и прыгать в один день запрещалось. Однако благодаря тому, что парашютная команда относилась к другому аэроклубу, мне удавалось и то и другое. Но была еще и экзаменационная сессия в институте. Поэтому приходилось иногда жертвовать прыжком или полетом, чтобы провести далеко не всегда желательную, но, увы, обязательную встречу с экзаменатором. К счастью, и эти встречи закончились с положительным итогом.