Главным все же были полеты с Талалакиным. Он учил меня летать на самолете конструкции А.С. Яковлева — Як-18А. Этот поршневой учебно-тренировочный самолет верой и правдой служил многим советским летчикам. Тех, кто совершил свой первый полет на этом простом и надежном самолете, можно встретить и в кабине сверхзвукового истребителя, и огромного пассажирского лайнера, и космического корабля.
Полеты начались как нечто само собой разумеющееся. Иногда говорят и пишут, что при первом полете человека охватывает бурный восторг, перехватывает дыхание, и он даже поет песни. Ничего подобного со мной не произошло. Было лишь удовлетворение не-обманутым ожиданием. И еще — ощущение огромной работы впереди. Впрочем, получилось так не потому, что мне были чужды эмоции, а благодаря парашютному спорту, который уже приучил меня и к самолетам, и к высоте, и к самой атмосфере аэродромной жизни. К тому же всю зиму я самостоятельно готовилась к этому событию, десятки раз проигрывала в уме предстоящие полеты, и, когда они начались, не возникло ощущения чего-то совершенно нового, необычного. Казалось, что когда-то давным-давно все это уже происходило, а теперь надо вспомнить забытое.
Конечно, далеко не все получалось сразу, и Андрею Ивановичу Талалакину приходилось порой прибегать к своеобразным приемам, чтобы научить меня. Довольно долго не получался у меня самый простой, казалось бы, элемент — разворот. Вместо того чтобы развернуть машину в воздухе вправо или влево, строго выдерживая высоту, я отклонялась от нее то вверх, то вниз, мало заботясь о точности, или, как говорят в авиации, чистоте полета. Талалакин безуспешно боролся с моими "художествами", пока не подобрал к ним ключ:
— Завтра полетим под колпаком. Не отработаешь развороты по приборам, дальше по программе не пойдем. А то привыкнешь разболтанно летать, потом не переучишься.
На следующий день вопреки всем официальным методикам обучения мы с Андреем Ивановичем уселись в самолет, и меня закрыли светонепроницаемой шторкой, именуемой в просторечьи "колпаком". Инструктор, взлетев, заставил меня выполнять задания лишь по приборам, не глядя на землю. Это был так называемый слепой полет, осваивать который спортсмены обычно начинали гораздо позже. Однако Талалакин решил сначала научить меня пилотировать по приборам. Может быть, тогда это и казалось лишним, ведь такие полеты не предусматривались ни одной программой первоначального обучения. Но потом стало ясно, что, приучив меня почти сразу ориентироваться по приборам, Андрей Иванович создал добротную основу для моей будущей работы на реактивных самолетах. Благодаря привитому им навыку постоянно работать с пилотажными приборами мне было нетрудно впоследствии переучиваться на более сложную авиационную технику. И еще. Как только начинал "хромать" какой-либо элемент полета, Талалакин тут же давал задание:
— Дома возьмешь листок бумаги и нарисуешь весь профиль полета. Представь себе, что сидишь в кабине, и пиши рядом со схемой о всех действиях на каждом участке: куда посмотрела, что сделала, какие должны быть показания приборов. И так несколько раз. Завтра перед полетами покажешь.
Приходилось чертить одну схему за другой и в итоге получалось, что на земле я мысленно много раз летала, избавляясь от ошибок. Поэтому в воздухе все стало получаться быстрее и лучше. И этот прием, конечно усложняемый в зависимости от ситуации, много лет служит мне в работе верой и правдой.
Наконец так называемая вывозная программа закончена. Самостоятельный вылет. Об этом событии часто пишут в восторженных тонах, рассказывая, как человека охватывает буйная радость. У меня почему-то подобных эмоций не было, первый полет без инструктора воспринимался спокойно, как очередной этап в работе. И выполнить его следовало не хуже, чем в присутствии Талалакина.
Все получилось нормально. Правда, принимая обычные в этом случае поздравления, почувствовала во взглядах, улыбках окружающих какую-то недосказанность. Сначала не могла понять, в чем дело, но через полчаса Андрей Иванович все же сказал:
— Отец твой приезжал посмотреть. Просил не говорить тебе об этом. Чтобы ты не видела его, он, пока ты летала, за дамбой прятался… — и, оценив мою реакцию на это сообщение, добавил:
— Да не переживай, приехал и уехал. Ему же интересно…
Тут я вспомнила, что, заходя на посадку, заметила черную "Волгу", стоявшую прямо перед посадочной полосой на самом краю аэродрома. Машина приткнулась к земляной дамбе, отделявшей летное, поле от Москвы-реки. Очевидно, таким образом нежелательный для меня наблюдатель собирался сохранить свое инкогнито.
Так бывало не раз. Отец тайно проявлял интерес к моим занятиям, предупреждая всех, что я ничего об этом не должна знать, но мне, естественно, тут же все рассказывали. И дома на него, конечно, сыпались упреки, иногда были и "разносы".
На первый взгляд может показаться непонятным, почему всякое вмешательство отца в мои дела я встречала в штыки. Однако ничего странного в этом не было. Ведь в авиационной среде было хорошо известно, что он — летчик, и не рядовой. Потому ходили иногда обывательские толки о том, что вот, мол, проталкивает дочку, чуть ли не летает за меня. На самом деле его известность даже мешала мне, потому что портила нервы. Чтобы не давать почву слухам, приходилось восставать даже против обычного, по-человечески понятного родительского интереса. Впрочем, в связи с этим я сделала для себя одно любопытное наблюдение: подобные слухи распространяли в основном те, кто сам был не прочь воспользоваться знакомством, блатом, положением родителей для устраивания своих дел. Человеку честному, привыкшему всего добиваться собственным трудом и потом, да к тому же знакомому со спецификой летной работы, подобные подозрения навряд ли могли закрасться в душу.
И все же помощь от отца я получала, используя его обширные познания в области авиации, особенно реактивной. В самом начале полетов у меня были уже, правда, далекие планы перехода на реактивную технику. В ней виделась следующая после поршневых самолетов ступень в достижении когда-то намеченной цели. Понимая, что подняться на нее будет труднее, чем на предыдущие, я не решалась пока никому об этом говорить. И отца расспрашивала не напрямую, а исподволь, будто между прочим, чтобы не показать особого интереса к реактивной авиации. Рассказывал он охотно, видно, ему было по душе, что я летаю. Говорил он об особенностях аэродинамики сверхзвуковых самолетов, о сложностях и тонкостях их пилотирования, о перспективных проектах в этой области. Все это, естественно, расширяло мой кругозор и дополняло знания, полученные в институте.
Тем временем программа первоначального обучения в аэроклубе шла своим чередом. К сожалению, первое время не удавалось поговорить с кем-нибудь своего уровня подготовки, ведь у инструктора все остальные спортсмены оказались гораздо опытнее. Но зато, наблюдая со стороны за матерыми летчиками, в том числе и из сборной команды страны, можно было впитать в себя все полезное из их практики. А осенью мне вообще повезло: Центральный аэроклуб, на базе которого тренировалась сборная страны по авиаспорту, проводил в Ворошиловграде сборы, куда на правах будущих кандидатов в команду пригласили многих молодых спортсменов. Меня взяли на эти сборы случайно, лишь потому, что с командой поехал и мой инструктор Андрей Иванович Талалакин, а нам с ним предстояло еще выполнить до конца сезона ряд маршрутных полетов.