Так случилось и с Машей — она почти чертила брюхом самолета по зеркальной глади водохранилища. Сияло солнце, настроение было прекрасным. Насладившись полетом. Маша решила повернуть к берегу и ввела самолет в разворот. Но длина крыла оказалась чуть больше высоты полета. Вода как бы схватила самолет на полном ходу, развернула его и затянула к себе.
Удар был сильный, но через мгновение Маша очнулась. И тут-то началось самое удивительное.
На многометровой глубине летчица сумела расстегнуть привязные ремни, открыть фонарь кабины, выбраться из нее вместе с парашютом и, сильно оттолкнувшись от самолета, выплыть на поверхность. Не раз пыталась я потом представить себя в этой ситуации. Совсем не уверена, что мне удалось бы выбраться из-под воды, да еще с парашютом.
До берега было далеко, и как назло ни одной рыбацкой лодки рядом. Но здесь Маше повезло. На берегу ловил рыбу сторож, охранявший плотину. У его лодки мотор, как говорили потом рассказчики, превращая случай в легенду, заводился раз в несколько лет, да и то по большим праздникам. Увидев упавший в воду самолет, а потом и голову плывущего человека, сторож кинулся к лодке. Сообразив, что на веслах добираться слишком долго, он почти безо всякой надежды крутанул мотор, и — чудеса! — тот завелся с пол-оборота.
А тем временем в Тушино уже начали беспокоиться: самолет не вернулся на аэродром. Вскоре раздался телефонный звонок:
— В водохранилище упал самолет, не ваш ли? Летчик жив.
Тут же начальник аэроклуба Юрий Алексеевич Комицын, техник пропавшего Яка Саша Гриднев и врач отправились к месту происшествия на вертолете. Через несколько минут они были уже на месте. На первый же вопрос начальства:
— Что случилось?
Маша призналась:
— Хулиганила… Снизилась…
Всем стало ясно, что летать ей теперь не придется, — такие случаи карались однозначно.
В вертолете по дороге домой авиатехник самолета долго уговаривал Машу:
— Скажи, что мотор отказал, потому и снизилась. Меня поругают, накажут, но тебя оставят в аэроклубе.
— Нет, не могу. Зачем же я на самолет напраслину возводить буду?
— Да пойми же ты, еще не поздно! Я возьму все на себя. Ведь летать больше не дадут, как же ты будешь?
— Нет! Сама виновата, сама и отвечу, — стояла на своем Маша, отвергая единственную возможность остаться в авиации. Ее честная, прямая натура не принимала кривых путей, и она открыто шла навстречу своей участи, понимая, что может лишиться самого главного для нее — полетов. В такой ситуации не каждый бы смог устоять против соблазна. Бывало, увы, что в преддверии гораздо меньших последствий вина за происшествие взваливалась на самолет…
На этом действительно закончились для нашей подруги полеты. Начальство было сурово. Да Маша и сама понимала неотвратимость своего наказания в назидание другим. И хотя года два спустя можно было попробовать вернуться в авиацию, она не стала делать этой попытки. Но авиация осталась жить в ее душе негаснущей первой любовью и потеряла, я в этом уверена, первоклассную летчицу и будущую чемпионку.
Воздушная акробатика
Эпилог Машиной истории пришелся на лето семидесятого, а за два года до этого мы все готовились к всесоюзным соревнованиям в Киеве. На обратном пилотаже лежало табу, и эти соревнования опустились тогда почти до уровня второго спортивного разряда. Но одно новшество было интересным: летчикам-финалистам предстояло соревноваться за личное первенство в произвольном комплексе. Здесь открывалось некоторое поле для творчества, фантазии в выступлении. Составив его так, как хотелось, можно было в какой-то мере выразить свое пилотажное кредо и индивидуальность.
После скучной и надоевшей всем обязательной программы полуфинала новшество не могло не зацепить за живое. И вот, готовясь к соревнованиям, мы с Игорем Егоровым почему-то решили, что главное — это финальный комплекс, и оставили почти без внимания другие упражнения. Пока остальные летчики усиленно отрабатывали полуфинальную программу, мы азартно составляли свои произвольные композиции. В творческом запале мы дошли до того, что начали мечтать о музыкальном сопровождении своих комбинаций пилотажных фигур. При этом почему-то заранее причисляли себя к финалистам, не думая о том, что ими станут те, кто добьется успеха в обязательной программе.
Самоуверенность и витание в облаках сказались на самом простом: полет по маршруту мы не смогли пройти точно по времени. В списке финалистов нас не оказалось. Все труды пропали даром. Теперь нам предстояло со стороны смотреть, как выполняют произвольные комплексы те летчики, которые его почти не готовили, отдав все силы "школе". В этой ситуации оставалось лишь сохранять чувство юмора, что мы и старались делать.
В день закрытия чемпионата, после награждения победителей, в большом зале заиграл оркестр, все начали танцевать. Нам с Егоровым было не до веселья, неудача на чемпионате все еще напоминала о себе.
— Да, дали мы маху, горе-финалисты, — с усмешкой вырвалось у Игоря.
— Зато какие комплексы насочиняли! Даже под музыку собирались летать, — поддержала я Егорова.
— А что? Это была хорошая идея! — и услышав, что оркестр заиграл "Цыганочку", добавил, — представляешь, под такую зажигательную мелодию какой комплекс можно отгрохать! Пошли хоть сами спляшем…
И мы двинулись в круг. Музыка играла все яростнее и быстрее, "Цыганочка" все больше входила в азарт, вытряхивала наше плохое настроение и горечь неудачи. Тем, кто смотрел на нас со стороны, конечно, было невдомек, что эта зажигательная пляска не что иное, как "утешительный заезд" двух горе-финалистов. На тех соревнованиях в Киеве моя фамилия оказалась на тринадцатом месте в таблице результатов. И этот небольшой по сравнению с предыдущим первенством страны шажок лишний раз говорил о необходимости качественно иного движения. Впереди были отборочные сборы перед чемпионатом мира в Англии. Рассказ об этом впереди, но предварить его хотелось бы небольшим посвящением воздушной акробатике.
Дело в том, что меня, как и многих моих друзей, не раз задевали суждения о том, что полеты на поршневых самолетах — это, мол, детские забавы, ну да ведь не каждому дано…
Впрочем, это совершенно искреннее и распространенное заблуждение имеет свои корни.
Причина здесь не только и не столько в том, что высший пилотаж скупо освещается в прессе. Что же касается программы соревнований, основных правил и принципов судейства, то о них, кроме специалистов, мало кто знает. Но все же основой облегченных представлений о воздушной акробатике является, на мой взгляд, отношение к спортивным поршневым самолетам как к чему-то не слишком серьезному. В сравнении с реактивными сверхзвуковыми машинами они действительно выглядят недорослями, и полеты на них представляются достаточно простым делом.
Глубочайшее заблуждение. Сейчас, поработав на самой различной авиационной и космической технике, могу сказать, что физические нагрузки высшего пилотажа по программе международных соревнований — самые высокие. Столь же высоки требования к таким профессиональным качествам летчика, как быстрая и точная реакция, четкая координация движений, умение хорошо ориентироваться в пространстве и работать в условиях дефицита времени, трезвое аналитическое мышление. Не случайно далеко не все даже первоклассные летчики-истребители или испытатели оказываются способными освоить премудрости обратного пилотажа. В то же время я не знаю ни одного настоящего пилотажника, который не смог бы "оседлать" любой предложенный ему летательный аппарат, будь то современный истребитель, вертолет, большая транспортная или какая-либо другая машина. Можно смело утверждать, что спортсмен, в полной мере освоивший воздушную акробатику, будет хорошо летать на всем, что вообще способно подняться в воздух, и примеров тому множество.