Мартин, как любовно звали его в команде, очень много сделал для каждого из нас, пришедших в те годы в сборную. Фактически руководя тренерским советом, он был для нас учителем и тренером больше, чем кто-либо другой. Настрой на упорную работу, на желание во что бы то ни стало победить на предстоящем чемпионате — все это во многом шло от капитана команды. Будучи сам великим тружеником, Володя создал в команде такую рабочую обстановку, что ни у кого и в мыслях не было попасть в основной состав иначе, как за счет собственного труда. Ни хорошие личные отношения с руководством, ни покладистость, мягкость или, наоборот, нахрапистость характера не могли дать путевку на английский чемпионат. Все решало мастерство.
Не навязчиво, но пристально следил Мартемьянов за нашими тренировками, а потом устраивал обстоятельные разборы полетов, на которых указывал на характерные ошибки, анализировал их причины и подсказывал пути исправления. Главное, что он всегда отмечал у каждого, кто отличался этим, — стремление к росту, совершенствованию. Зачастую хвалил новичка, который сделал шаг вперед, и мог попенять опытному мастеру за топтание на месте.
— Каждый день должен быть виден хоть небольшой, но прогресс в тренировках, каждый полет надо выполнять лучше, чем предыдущий, — говорил Володя. — Если делаешь фигуры пилотажа так же, как делал их вчера, то это не просто остановка, а шаг назад.
Время показало, что тот, кто принял его аксиому, сделал стремление к постоянному совершенствованию своей внутренней потребностью, тот и добился чего-то в спорте, стал хорошим воздушным акробатом. Ну а те летчики, которые, попав в сборную, успокоились, решили, что все уже достигнуто, стремиться больше не к чему, незаметно для себя начинали топтаться на месте, скатывались назад и выбывали из команды.
Мартемьянова, как и других незаурядных летчиков, можно было узнать по пилотажному почерку. Когда его самолет выписывал над аэродромом сложные комплексы фигур, все, кто бывал свободен от полетов, становились зрителями. Володина увлеченность живописью, видимо, помогала ему сделать пилотаж зрительно интересным, эмоционально насыщенным. Он работал не на очень больших скоростях, фигуры в воздухе получались очень компактные. Казалось, что Володя со стороны смотрит за своей работой и, как художник кистью, выводит в небе самолетом сложнейший и в то же время очень четкий рисунок.
Мы уже знали программу предстоящего чемпионата, стало известно обязательное упражнение, и вся команда была поглощена его освоением. Не только на аэродроме, во время полетов, но и в гостинице все мысли крутились вокруг того, как распределить комплекс по высоте, по месту в пилотажной зоне, как лучше выполнить ту или иную фигуру.
Вечерами мы с Валей Голдобиной, сидя в своей комнате, подолгу обсуждали прошедшие тренировки, подсказывая другу другу замеченные ошибки и делясь найденными секретами выполнения фигур. В больших альбомах рисовались варианты будущих произвольных комплексов.
Тем же самым занимались все остальные летчики. И здесь творческий настрой, атмосферу постоянного поиска создавал Мартемьянов. Для него обязательный комплекс был не слишком сложен. Но ни разу на его лице не мелькнуло удовлетворение своей работой, он постоянно выискивал огрехи в пилотаже, исправлял их, короче, шлифовал обязательную программу.
Несмотря на то что каждый комплекс требовал отдачи больших физических сил, Володя вылезал из кабины по-юношески легко. Отжимаясь на руках, он выбрасывал свое тело на крыло самолета, спрыгивал на землю, надевал вместо шлемофона свой неизменный берет и подходил к стартовому столику свежий и подтянутый. Как будто это не он только что в поте лица выкладывался над аэродромом, как будто не его вжимали в сиденье семикратные перегрузки так, что темнело в глазах, как будто не он висел на привязных ремнях вниз головой при выполнении обратного пилотажа. Внимательно выслушав все замечания наблюдавших за ним летчиков, Мартемьянов тут же брал в руки микрофон и начинал подсказывать работавшему в этот момент над аэродромом одному из своих подопечных. Не жалея времени и сил, он натаскивал молодых, и иногда двух-трех слов этого опытного мастера было достаточно, чтобы летчик понял, "поймал" способ выполнения той или иной пилотажной фигуры.
Как и молодые спортсмены, Володя старательно работал "на матчасти" — так у нас называлась помощь авиатехникам по подготовке самолетов к вылетам. Надо сказать, что, несмотря на специально сконструированную для обратного пилотажа масляную систему, наши самолеты, особенно после резких эволюций, возвращались на землю, словно облитые маслом, и никакие конструктивные ухищрения в этом случае не помогали: после посадки вся нижняя часть фюзеляжа, от винта до хвоста, была черной. Поэтому частенько приходилось брать ведро, тряпку, лезть под "брюхо" машины и драить его до блеска. Ну а в дни, специально отведенные для технического обслуживания, каждый из нас вооружался отверткой и начинал до мозолей крутить многочисленные винты, снимая панели обшивки, чтобы проверить целостность наиболее важных силовых узлов самолета.
Время от времени в команде устраивались прикидочные соревнования. В такие дни старший тренер располагался на краю аэродрома и оценивал нашу работу, не зная, чей самолет сейчас работает над ним. Такое "темное", как мы называли, судейство помогало выявить реальную подготовленность команды, ее истинных лидеров. Мартемьянов, как правило, занимал на этих прикидках первые, изредка вторые места. Пономарев, тренировавший нас с Валей Голдобиной, тоже оказывался обычно в числе призеров. И на соревнованиях мы бывали самыми рьяными его болельщицами. У меня случалось разное: то оказывалась в середине таблицы, то в ее конце. Впрочем, меня тогда результаты волновали мало: привычка со времен занятий парашютным спортом не соревноваться, а работать невольно заставляла в каждом полете, в том числе и на прикидках, шлифовать трудные фигуры, пробовать новые способы их выполнения. Естественно, что, экспериментируя, можно было и сорваться, получить за какой-либо элемент полета "баранку". Однако, полагая, что главное — научиться пилотировать как можно четче и чище, я даже на прикидочных соревнованиях что-то пробовала.
— Валь! Посмотри, пожалуйста, за мной, — просила я тогда Пономарева. — Бочку штопорную по-другому попробую сделать — скажешь, как смотрится.
И, вместо того чтобы аккуратненько выполнить то, что уже умею, продолжала искать варианты у всех на виду. Естественно, что все огрехи и срывы тут же подмечались. Не видя в этом ничего зазорного, я как-то не допускала мысли о том, что набираю тем самым "штрафные очки". Ведь в конце-то концов прогресс был, одна за другой сложные фигуры начинали получаться. И вдруг, уже в самом конце сборов, после похвалы Пономарева за только что найденный способ выполнения сложной фигуры я словно попала под ушат ледяной воды, став случайным свидетелем одного разговора. Не замечая, что в нашем автобусе уже кто-то есть, две летчицы подошли к его дверям с моей фамилией на устах и остановились, продолжая беседу:
— Да нет, на чемпионат ее не возьмут, опыта мало, — говорила одна.
— И вообще, не стабильно летает. То выдает на все сто, то "колбасит", как новичок, — поддержала ее подруга. — Вон сегодня ползоны одну фигуру все никак поймать не могла. Нет, не возьмут!..
Порешив на этом, собеседницы перешли к обсуждению шансов остальных конкуренток на поездку в Англию.