— Давай, называй ошибки, что сама у себя заметила, — и приготовился записывать.
Мне ничего не оставалось, как инвентаризировать свои огрехи. Слушая, Федотов согласно кивал головой, занося все на бумагу и добавляя временами свои замечания. Шел обычный разбор полета. Но когда я, заканчивая перечень, сказала:
— Ну и выравнивать начала на несколько метров выше, чем надо… — Федотов быстро спросил:
— На сколько выше?
— Метров на пять.
— Не на пять, а на девять, — поправил меня Александр Васильевич.
Наверное, так оно и было, но мне почему-то эта цифра показалась явно завышенной.
— Да вроде пять, от силы шесть, — очень уж захотелось мне уточнить.
— Не меньше девяти! — уже тверже сказал Федотов.
— Александр Васильевич! Больше шести не было. — Уверенность в своей правоте заставляла меня возражать.
— Нет, метров под десять, — та же уверенность позволяла Федотову настаивать на своем.
Так мы и сидели, торгуясь из-за трех метров высоты, как будто это имело принципиальное значение. В любом случае это было больше нормы. Каждый, однако, стоял на своем и отступать не хотел. Этот спор, так и не придя к соглашению, мы свели "на нет". Полагая, что вопрос исчерпан, я выбросила его из головы, запомнив лишь главное: ночью надо внимательнее определять свою высоту на посадке. Но оказалось, я плохо, вернее, совсем еще не знала Федотова, его дотошности, умения доводить любой вопрос до логического конца. Через несколько дней он вдруг сказал:
— Знаешь, я все думал, неужели же ошибся? Не должно было этого быть. Я в эти дни летал, так специально делал проходы над полосой, проверял твою высоту. По прибору — девять метров ошибка. Так что возьми поправку, когда придется летать ночью.
Сознаюсь, тогда я, грешным делом, подумала, что им движет лишь желание сказать последнее слово в споре. Но чуть позже, поработав с Александром Васильевичем, поняла: им руководило желание докопаться до истины, педантичность, не позволявшая оставить не до конца выясненный вопрос, желание помочь каждому своему подопечному. Эти же свойства характера не позволили ему пройти и мимо второй моей оплошности — с форсажем.
Усадив меня в кабину самолета, Федотов провел "следственный" эксперимент. Однако ясности мы не получили: работая рычагами, я спокойно включала и выключала форсаж. Родившаяся, было, версия о том, что у меня мал рост и не хватает длины руки, отпала. Александр Васильевич выдвигал все новые предположения, но и они не подтверждались. Так мы ни к чему и не пришли. Казалось, что Федотов смотрит на меня с сомнением, подозревая, что эпизод с форсажем произошел из-за растерянности. Но еще не понимая причины, я знала одно — она крылась не в растерянности, несмотря на безуспешные попытки выполнить все, как надо. Но от этого было не легче.
Сама-то я чуть позже поняла в чем дело: по неопытности слишком низко опустила кресло в самолете, да к тому же очень плотно притянулась к спинке привязными ремнями. На земле, пока машина стояла на месте, все получалось нормально. Но стоило небольшой продольной перегрузке на взлете чуть-чуть вдавить меня в катапультное кресло, как уже недоставало каких-то миллиметров, чтобы дотянуться пальцами до гашетки выключения форсажа. Можно было представить, что Федотов скажет обо всем этом, какую оценку даст способностям претендентки на Е-133. В любом случае окончательное решение будет непременно приниматься с учетом его мнения — авторитет Федотова в авиации значил много. И черт меня дернул поспорить еще из-за несчастных трех метров высоты. Словом, я решила, что песенка моя спета и не видать мне Школы испытателей, как своих ушей.
Прощаясь со мной после совместного полета, Александр Васильевич сказал:
— Ну вот, познакомилась со сверхзвуковой машиной, как мы тебе и обещали. Конечно, чтобы уверенно работать на ней, одного полета мало.
Очень хотелось мне спросить у него: "А что же дальше?" Но понимая, что ответа он не даст, промолчала. Надо было ждать "приговора".
Новые университеты
После полета с Федотовым потребовалось еще более трех месяцев, чтобы вопрос о рекордах решился положительно. В начале предполагалось зачислить меня в только что набранную группу слушателей Школы летчиков-испытателей, но в самый последний момент у начальства дрогнула рука подписать такой документ. Ведь раньше женщин туда не брали. Решили пойти на компромисс — меня прикомандировали к Школе для проведения рекордной работы. Это означало, что после того как будут установлены рекорды, мне предстояло вернуться в аэроклуб. Да и ответственность за полеты делилась как бы поровну между ДОСААФ и авиапромышленностью — очевидно, такой вариант кого-то устраивал больше. Впрочем, меня в тот момент не особенно занимало, кем буду числиться — лишь бы дали летать на сверхзвуковых самолетах. Казалось, что теперь дальнейшее зависит только от меня: как буду работать, как освою новую технику?
Прежде чем подняться в воздух, как обычно, предстояло многое сделать на земле. Мне изготовили индивидуальный высотный костюм, который позволяет летчику работать в стратосфере. Потом в нем прошла специальная тренировка в барокамере, где имитировался подъем на высоту тридцать километров. Дело это, в общем-то, несложное: сиди себе спокойно в кресле и выполняй команды врачей. Но это лишь на первый взгляд. Ведь необходимо следить за дыханием, контролировать себя, помня, что находишься под постоянным контролем, — это я хорошо усвоила еще с того памятного подъема в барокамере перед парашютными рекордами, когда излишне расслабившись, чуть не оказалась среди забракованных медиками. Тем не менее и на этот раз произошел казус.
Обычно у меня отмечалась незначительная, так называемая дыхательная, аритмия. Это значило, что при глубоком вдохе пульс немного учащался, а при выдохе замедлялся. С такой особенностью, обычной даже для совершенно здоровых людей, я уже десять лет летала и проходила самые строгие медицинские комиссии. Каждый даже не слишком опытный авиационный врач знал, что правила позволяют людям с такой особенностью сердечно-сосудистой системы заниматься летной работой. Поэтому никаких волнений по этому поводу у меня не было.
Тренировка проходила в одном солидном медицинском НИИ. При "подъеме" присутствовала и врач Школы летчиков, назовем ее Л. Все прошло нормально, и с положительным заключением института о годности к высотным полетам я отправилась домой, считая, что очередной этап работы пройден. Но, явившись на следующий день на работу, узнаю, что меня приглашают к врачу. Захожу, здороваюсь. Л. с милой улыбкой сообщает:
— Место в госпитале я вам уже заказала, можете сегодня же ложиться.
— Какое место? — удивлению моему не было предела.
— У вас выявлено серьезное заболевание сердца. Придется исследоваться и, я думаю, основательно подлечиться.
Учитывая, что вопрос здоровья в профессии летчика жизненно важен, подобное заявление могло человека слабонервного довести, пожалуй, до инфаркта.
— Как исследоваться? Мне же летать надо! Вчера только исследовалась в барокамере. Есть положительное заключение, — продолжала я недоумевать.
— Я же сказала: у вас серьезное заболевание, — не глядя на меня, повторила Л. — И не спорьте, мне лучше знать, что у вас со здоровьем!