Вот такую тренировку, вполне сравнимую с аттракционом под куполом цирка, прошли два наших экипажа в начале лета 1982 года. Она стала своеобразным развлечением в длинной череде теоретических занятий перед сдачей последних перед полетом экзаменов.
А про другую тренировку не могу сказать, чтобы очень хотелось ее повторить.
Думаю, не найдется ни одного космонавта, который любил бы находиться в обстановке, имитирующей условия после посадки в открытом море. Кажется, лучше несколько раз слетать на корабле в космос, чем один раз отболтаться в спускаемом аппарате на штормовых волнах. Однако необходимость таких многочасовых тренировок ясна, и потому приходится время от времени их повторять.
Между тем еще в апреле 1982 года на орбиту вывели новую станцию "Салют-7". В середине мая к ней стартовал экипаж основной экспедиции — Анатолий Березовой и Валентин Лебедев. Провожая их, мы с Ирой подарили ребятам две малюсенькие деревянные матрешки, чтобы космонавты не забывали, что скоро одна из нас пожалует к ним в гости. Те посмеялись, но сувениры забрали.
Толе с Валентином предстояла долгая семимесячная разлука с Землей. Они готовились к заданию с полной отдачей сил и, уезжая из Звездного городка на Байконур, выглядели уставшими, но шутили, что отдохнут в невесомости.
Вскоре мы с Ириной впервые отправились на космодром, чтобы познакомиться с организацией работ перед пуском корабля, увидеть обстановку, в которой придется жить перед полетом, а самое главное — посмотреть пуск ракеты-носителя, которая выведет на орбиту очередной "грузовик". Так обычно специалисты называют между собой корабль "Прогресс", снабжающий станцию всем необходимым. Показали нам и исторические места космодрома — домик, где провел ночь перед своим полетом Юрий Гагарин, старт, откуда ушел на орбиту его "Восток", и многое другое. Словом, за один день мы как бы пропитались духом Байконура, а к вечеру уже вернулись в Звездный городок. Теперь мы с Ирой лучше представляли себе условия, в которых предстояло работать перед стартом. Да и психологически посещение космодрома давало уверенность, что полет смешанного экипажа — дело решенное.
В июне состоялся полет советско-французского экипажа. Следующими на очереди были мы.
Вместе с "Эльбрусами"
В самом начале августа 1982 года два наших смешанных экипажа отправились на космодром, или, как мы привыкли между собой его называть, полигон — так звучало менее торжественно, настраивало на рабочий лад. Да и вообще слова "космос", "космический" не слишком-то в ходу и у тех, кто готовится к полету сам, и у тех, кто готовит нашу технику. Предпочтение отдается более техническому, сухому языку. Быть может, это идет от Сергея Павловича Королева, создававшего, как говорят те, кому выпало работать с ним, атмосферу будничного, каждодневного труда при подготовке к пуску очередного объекта.
Каждый экипаж, согласно давно заведенному порядку, летел на отдельном самолете. Приземлившись с интервалом в несколько минут, мы отправились в гостиницу.
Лето достигло своего высшего накала, и температура доходила порой до 45 °C. Спасение от жары все искали в помещении, благо в каждом номере работал кондиционер. Казалось бы, чего проще, включай — и наслаждайся прохладой. Но нет! Позволить себе это без опаски могли все, кроме экипажей, — ведь под холодными струями кондиционера вполне могло и продуть, а насморк, как и любой другой недуг, "экспортировать" на орбиту нельзя.
Вплоть до дня старта мы находились под неусыпным оком врачей, поэтому даже открытой форточкой пользовались с оглядкой на медицину. Впрочем, это были те самые мелочи, к которым привыкаешь и делаешь их уже между прочим. А тем временем шла обычная для предстартового периода работа — мы проводили тренировки в нашем корабле ''Союз Т-5", примеряли скафандры, уточняли детали предстоящих экспериментов, еще раз отрабатывали режимы стыковки, чему уделялось особое внимание.
Одно время считали, что основной упор для проведения стыковки следует делать на работу автоматики — она-де "умная", работает быстрее и точнее, чем на то способен человек, и потому не подведет.
Однажды при мне один будущий космонавт на вопрос преподавателя: "Расскажите, как проходит процесс стыковки", ответил: "Процесс идет автоматически", давая тем самым понять, что лучше не вникать в подробности, техника вывезет. Может быть, правомерна и такая точка зрения, когда речь идет о раз и навсегда отработанном деле. Но каждый полет на орбиту — это всегда испытание техники, нет двух кораблей, похожих друг на друга как близнецы. Все время что-то изменяется, совершенствуется, а потом и испытывается в реальном полете: то система управления, то алгоритмы сближения и стыковки, то что-то еще. Каждый полет поэтому становится испытательным, что-то делается впервые, и, естественно, вероятность отказов, нештатных ситуаций всегда есть. И доверяя автоматике, экипаж всегда ее проверяет, пребывая в готовности немедленно включиться в работу, особенно на таком важном режиме, как стыковка. Здесь, конечно же, основная тяжесть падает на командира экипажа, который при необходимости берет на себя управление кораблем.
Вот и наш командир Леонид Иванович Попов до самого последнего дня перед стартом находил время, чтобы лишний раз поработать на тренажере ручками управления, "состыковаться" со станцией, хотя, казалось бы, с его опытом и виртуозно отточенной техникой стыковки совсем не грех было немного отдохнуть перед полетом. Но помня, что только что отработавшему на орбите перед нами советско-французскому экипажу удалось встретиться со станцией, лишь перейдя на ручное управление кораблем, Попов постоянно шлифовал свою рабочую форму на случай какой-либо необычной ситуации. Кстати, в последние годы все чаще ручной режим используется в штатных, заранее планируемых стыковках, что существенно расширило возможности кораблей "Союз-Т" и "Союз-ТМ".
Возвращаясь к предстоящему нам полету, скажу, что все шло давно заведенным порядком. Перед стартом состоялось заседание Государственной комиссии, на котором наш экипаж окончательно утвердили в качестве основного, прошла встреча с журналистами. Среди этих официальных мероприятий важно не расслабиться, не потерять тот рабочий настрой, с которым мы прилетели на Байконур. Наше психологическое состояние в те дни во многом ассоциируется теперь с тем, в котором находишься, участвуя в ответственных международных соревнованиях, когда ни после включения тебя в команду, ни после того как уже прибыл на состязания и выступаешь на них, нельзя размагничиваться, успокаиваться. Ведь цель — не поездка куда-то, не участие, а успешная работа, победа под родным флагом.
В день старта, 19 августа 1982 года, нам разрешили подольше поспать — пуск назначили на поздний вечер, а значит, отдохнуть мы могли лишь на орбите, через несколько часов после выведения, уже глубокой ночью. Днем мы отправились в МИК — монтажно-испытательный корпус, где проглотили легкий обед, а затем облачились в скафандры. Перед специальной комнатой для их последней проверки наши пути с дублерами расходились. На старт им предстояло ехать тоже, но в другом автобусе и без скафандров.
Настроение у нас с Леней и Сашей было хорошее, впереди предстояла интересная работа, и с каждым часом все меньше становилась вероятность того, что что-либо помешает нам к ней приступить.
Одев скафандры, мы какое-то время еще пробыли в прохладной комнате с прозрачной стеной. За ней сидели те, кто готовил нас к полету, кто создавал космическую технику и отвечал за ее надежную работу. Все деловые разговоры закончились, и теперь шел лишь обмен шутками по селекторной связи.
В назначенное время мы поднялись, прихватили с собой чемоданчики с переносной системой жизнеобеспечения и отправились к выходу из корпуса.
На площадке перед МИКом нас ждали члены Государственной комиссии. Остановились. Командир, Леонид Иванович Попов, четко, по-военному доложил о готовности экипажа к полету. Председатель комиссии пожелал нам доброго пути. Одним словом, все шло обычно, как все привыкли видеть в предпусковых репортажах. Чувствовалось, однако, что наш смешанный экипаж вызывает у провожающих несколько повышенный интерес. Мы двинулись к поджидавшему нас автобусу, на ходу прощаясь еще раз с членами Государственной комиссии. И мне показалось, что на лице одного из них мелькнуло выражение, похожее на то, что было у Александра Васильевича Федотова перед моим самостоятельным вылетом на Е-133, когда, уверенный в успехе, самолично поставивший подпись под документом о моей полной готовности, он в последний момент вдруг сказал не "Давай!", а "Попробуй…"