Да, уж разыграл, так разыграл! Все поверили и теперь смеялись от души, хотя и чувствовали себя неловко за пробел в знаниях.
Впрочем, подобных минут нам выпало не так уж много. Каждый день от подъема до отбоя плотно наполняли различные исследования, эксперименты. Их надо было не просто сделать, а сделать качественно, четко. Так что частенько крутились как белки в колесе, работали в дефиците времени и тут, конечно, без помощи "Эльбрусов" — Березового и Лебедева нам пришлось бы трудно. Они уже обжились на станции, знали каждый ее уголок, все особенности работы аппаратуры и систем, а потому чувствовали себя там как рыбы в воде.
Впятером мы отработали на борту орбитального комплекса почти семь дней, успев за это время провести много медицинских, биотехнологических, астрофизических и других экспериментов. Лишь вечером затихала круговерть текущих дел и все садились за поздний ужин, за которым нас уже не поджимало время проведения очередных работ и можно было дать волю долгим разговорам, воспоминаниям об общих друзьях, событиях на Земле. Но часов в десять мне уже страшно хотелось спать. Я забиралась в свой спальный мешок и под тихий говор ребят засыпала.
Наконец настал последний вечер перед нашим возвращением на Землю. Мы собирали свои вещи, упаковывали материалы, полученные в результате экспериментов. Леня Попов взял на себя роль такелажника. Он перемещал весь наш багаж в кабину спускаемого аппарата корабля "Эльбрусов", на котором мы возвращались домой. Свой же мы оставляли им еще на несколько месяцев полета. Толя с Валей заканчивали письма родным и знакомым, в разговорах сквозила легкая грусть скорой разлуки. Толя показал мне фотографии своей семьи, закрепленные возле его спального мешка. Потом, незаметно перейдя на авиацию, начал почему-то вспоминать, как у него на МиГ-21 отказал двигатель и как удалось его запустить. В конце концов все улеглись спать.
Жесткий утренний график не позволял терять ни минуты. Провели заключительный телерепортаж, простились с Толей и Валей, ушли в свой корабль, закрыли переходные люки.
С теплым чувством думалось об "Эльбрусах". Спокойная, рассудительная основательность в работе Толи Березового создавала нам на станции атмосферу уверенности и надежности. Понравился и стиль работы Валентина Лебедева, ничего не упускавшего из своего поля зрения, действовавшего инициативно и самостоятельно. Чувствовалось, что он держит "руку на пульсе" нашего орбитального комплекса, в любую минуту готов к неожиданностям, может экспериментировать без конца. Своей хваткой, умелым подходом к работе с техникой он чем-то напоминал моего авиационного наставника Александра Васильевича Федотова, хотя по характеру они были совершенно разные люди. На станции мы работали с "Эльбрусами" одним уверенным экипажем, и теперь с грустью и некоторой неловкостью оставляли их на орбите. Мы понимали, как нелегко дались ребятам прошедшие месяцы полета, знали, что и впереди у них тоже немало работы. Наша же миссия закончилась быстро, мы возвращались.
Конечно, радость встречи с родными, друзьями, с запахом трав и ощущением незыблемой опоры под ногами — все это не может сравниться ни с чем. Но, глядя из иллюминатора на Землю, на темное звездное небо, думалось: неужели же больше никогда этого не увижу, не испытаю приятного чувства невесомости, когда можешь парить в безопорном пространстве, где можешь позволить себе спать на стене, танцевать на потолке, кувыркаться и плавать в свое удовольствие по станции.
Когда потом меня спрашивали, с чем можно сравнить невесомость, ответ обычно бывал таким: "В море или бассейне наберите побольше воздуха в легкие и окунитесь с головой в воду. Закройте глаза, расслабьте руки и ноги — вот вам почти невесомость". Может, это и не совсем похоже, но после полета, желая хоть в какой-то степени напомнить себе о нем не мысленно, а физически, я поступала именно таким образом. И мне казалось, что я вновь на станции, вновь свободно плаваю в ее отсеках, наслаждаюсь безопорным парением. Впрочем, все это происходило уже позднее, на Земле, а тогда мы сидели в спускаемом аппарате корабля, снова упакованные в скафандры, ожидая самого ответственного и, как оказалось, самого эмоционального участка полета.
Когда включился и отработал положенное время двигатель, стало ясно, что посадка произойдет в расчетном районе. Наш корабль, сойдя с околоземной орбиты, устремился к Земле. Вскоре произошло разделение отсеков, и капсула нашего спускаемого аппарата окунулась в верхние слои атмосферы. Почувствовалась легкая перегрузка. Тихо срабатывали двигатели системы управления спуском, автоматика вела нас в расчетную точку. Впрочем, наш командир, Леня Попов, был готов в любой момент взять управление на себя и поправить при необходимости автоматику.
Все сильнее давили перегрузки, которые после отдыха мышц в невесомости ощущались нами в полной мере.
Прошло еще несколько минут. Теперь мы ждали раскрытия парашюта. Это, пожалуй, именно то событие, после которого экипаж позволяет себе вздохнуть свободнее, — главное дело сделано, и под огромным куполом парашюта сила притяжения медленно, но верно тянет тебя домой, к Земле. Правда, как и в авиации, считать оконченным полет можно лишь тогда, когда ты уже вылез из кабины и отошел от нее на приличное расстояние. И все же нет, думаю, такого события, которого любой человек, возвращающийся на Землю, ждал бы с большим нетерпением и напряжением, чем рывок при раскрытии парашюта и затем мерное покачивание на его стропах. Лишь пройдя через спуск и посадку, можно считать себя космонавтом.
Приземлялись мы поздно вечером. Еще сверху, глядя в иллюминатор, заметили, что под нами движутся огоньки — это спешили к месту посадки десятки автомашин. В конце августа поля в Казахстане, где обычно приземляются наши корабли, уже убраны, и ничто не мешает со всех сторон, не выбирая дорог, съезжаться встречающим.
Когда открылся люк и мы выбрались из спускаемого аппарата, вокруг собралось уже очень много людей. Мы посидели немного в специально доставляемых к кораблю легких переносных креслах, утерли пот, дали первое после посадки интервью, и надо было двигаться в медицинскую палатку, которую обычно разбивают в нескольких десятках метров от спускаемого аппарата. Встали, под предводительством одного из врачей пошли и… заблудились в густой толпе. Кругом улыбались, протягивали руки и цветы люди. Мы шли и никак не могли дойти до места. Леня Попов остановил нашего предводителя: "Где же палатка?" Но тот, беспомощно озираясь кругом, лишь развел руками.
Мы оглянулись назад, рассчитывая, что Саша Серебров, как самый высокий из нас, увидит палатку и проведет нас к ней. Но и Саша пропал. Получалось, что мы с Леней не только сами заблудились, но еще и бортинженера потеряли. Мы шли в скафандрах, взмокшие после посадки. Степь дышала на нас своим вечерним душным теплом. Отшагали мы по ней уже не одну сотню метров сразу после невесомости. Пот лил с нас градом, но спасительная палатка как сквозь землю провалилась. Встречающие, окружившие нас плотным кольцом, тоже ничем не могли помочь. Мы увидели пустой старенький автобус и залезли в него, присели. Наш сопровождающий попросил кого-то залезть на стоящий рядом комбайн, который тоже прикатил на встречу. Вот оттуда, сверху, только и обнаружилось наше прибежище. Вскоре там появился и Саша Серебров, который отстал и тоже застрял по дороге. Лишь теперь мы смогли скинуть свои доспехи, передохнуть, а заодно и посмеяться над первым после полета земным приключением. Мы чувствовали себя счастливыми, и весь полет представлялся нам теперь как одно прекрасное мгновение.
Между стартами
После возвращения в Москву и теплой встречи с родными и близкими состоялся наш доклад Государственной комиссии о результатах полета. Один из главных выводов заключался в том, что "полет первого смешанного экипажа убедительно показал, что женщины могут успешно работать на борту орбитальной станции…". Работоспособность смешанного экипажа оценивалась как высокая.