Как бы то ни было, но десять единиц всяких охлаждаемых прилавков и холодильных шкафов до вечера удалось распаковать и втащить внутрь. Распаренные слесари и Серба, вытирая шапками пот, облегченно вздохнули. В горячке боя с железяками кое–что ещё и растащили на предназначенные места. Только поздно вечером удалось им развязать узелки с бутербродами и разлить припасенные Сербой две бутылки водяры.
За окнами поскрипывал морозец, огромные зеркальные стекла причудливо расписало узорами, а внутри было уже тепло и уютно, несмотря на невероятный беспорядок из–за наспех втащенного оборудования и ещё не полностью вынесенного строительного мусора.
Выпить и закусить оказалось делом недолгим, а потом каждый заторопился домой, усталость брала свое. Назавтра нужно к восьми являться на установку и отлаживание прилавков, поэтому через полчаса слесари разбрелись по домам. Один старший инженер, сморенный ста граммами, уснул прямо на ящике с холодильным агрегатом, по–детски свернувшись калачиком, а Серба, увязав двери изнутри толстой проволокой, тоже устроился поудобнее около раскаленных батарей центрального отопления на каких–то мешках, тоже по–детски раскрыв рот и похрапывая.
Огромные витринные стекла, покрытые пушистым ковром изморози, то и дело озарялись снаружи сполохами электросварки, — на монтаже общежития трудилась ночная смена. Позвякивал по–трамвайному кран. Кто–то врубился в морозный воздух молодыми охальными вскриками. Поминая гулящую маму, требовали принять раствор.
Заворочался старший инженер. Ему снилась неудобная окопная жизнь 1944‑го. Короткая тревожная дрёма перед немецкой атакой в 5.40. Надсадный рёв панелевоза преобразился в нарастающий грохот танковых двигателей. Ни хрена не выйдет, гады! И в подтверждение своей логической посылки жёлторотый лейтенант Бида проворно и красиво размахнулся гранатой. Садануло перед глазами пламя и завертелся у бруствера крестатый «Тигр», подминая под себя правую гусеницу и дребезжа развороченным металлом крыла…
— Вставайте, сачки, мать вашу! — донеслось из тамбура, где схваченные проволокой двери уже скрежетали под напором злых, неопохмелившихся слесарей.
Утро осветило матовым белым сиянием промороженные окна. Серба, зябко кутаясь в телогрейку, поспешил к дверям откручивать запор.
Часть 4‑я
В стену головой
В августе, после вынужденного увольнения из Зелёноярского гастрономторга, Сенька решил навсегда уйти из системы советской торговли и устроился дробильщиком на Запорожский абразивный комбинат, где и проработал почти до конца года (больше не выдержали легкие). Работа была — ад. Вспоминать противно. Но человек так запутанно устроен, что иногда не хочешь, а оно вспоминается.
Самое памятное — очередной спектакль лицедейства в борьбе за право на труд. Безвинное требование тётки в отделе кадров абразивного комбината после того, как Сенька подал ей заполненный бланк анкеты и заявление о приёме на работу, прозвучало смертным приговором:
— Паспорт, трудкнижку, военный билет, пожалуйста!
Подал, скромно потупив взор в ожидании развязки, паспорт и трудкнижку. Сверив записи и печати, перетасовав документы, бдительная тётка в негодовании вскидывает взор.
— А военный билет?..
— Да я уже не военнообязанный, с военкоматом дела не имею…
— Как это?
— Белый билет у меня…
— А–а–а! Предъявите!
Пришлось Семёну порыться в пиджачном кармане, медленно доставая бумажник, а из оного — «Свидетельство об освобождении от воинской обязанности». Подал.
— И ты, сынок, уверен, что с этим приговором можешь на современном производстве пользу принести?
— ???
— У нас новейшее оборудование, нужны соображающие люди…
— И что же мне делать, под поезд кидаться?..
— Хорошо, попробую помочь паровозу избежать ремонта. Вот направление на медосмотр. По его результатам примем решение… Куда идти? А вон на стеночке вся справочная информация, адреса, чем проехать…