— А по–моему, только не в ЦэКа, — вмешивается Семён, — сколько людей из–за какого–то Петлюка от дел отрывать. Если и писать. То лучше в газету, в «Правду», к примеру. Неплохо было бы. Она, говорят, на чины не реагирует.
Мужики задумываются, в основном соглашаются: — Неси, была не была, Коля, свои наброски, послушаем, посоображаем…
Выбрасывая в темноту окурки, двигают к механизмам, потому как почему–то позвал бригадир, Крохмаль.
Семён по галерее взлетает вверх, к своему реверсивному транспортёру, который уже доверху засыпал бокситом один бункер, и к нелюбимой 56‑й. Он замечает, что бункеры возврата поти опорожнились и даёт запрос на запуск 56‑й. После минутной сирены 56‑я важно трогается, её ведущий барабан браво перематывает почти полукилометровую ленту. Проходит минуты две, пока первые куски возврата, выстреливая клубы пара и пыли, проваливаются в чрево бункера. Порядок!
Сквозь отверстие в полу, широкое словно дверь и огороженное металлическими поручнями, — в него во время ремонтных смен майнают демонтированный хлам, металлолом и инструмент, — сквозь это отверстие Сёма пытается рассмотреть циферблат электрочасов, висящих внизу, в дозировке. Вроде, как 22.35. Отлично! Ну что же, попить водички и можно начинать загодя прибирать рабочее место, ведь пересменка — в полночь.
Независимой самостоятельной походочкой он спускается звонкими ступеньками стального трапа в дозировку, усмехается Наде, веселой, запылённой, как чертёнок, дозировщице. Интересно, как она выглядит в платье, а не в комбинезоне? И хороши ли ножки? Жаль, если раскоряки. А лицом — хорошенькая. Он и она заходят на завод через разные проходные, и Сёма, увы, ещё ни разу не видел Надю при параде.
Но теперь, когда он познакомился с Ириной, все девчата потеряли в глазах Семёна немало привлекательности. И глазки уже не такие прозрачные, и улыбочки искусственные, и взгляды примитивные, и походка некрасивая, хотя как ходит Ирина он ещё толком и не видел, разве что разок на пляже, и, понятно, только помнил в жутких подробностях ту невозможную ночь, когда бежал с ней тёмным ночным парком, а за ними с первобытным рёвом катилась толпа хулиганов. Страшная, унизительная ночь.
Семён поправляет пояс, словно завидел офицера, и шагает прямиком к сифону с газированной водой, послабляет кран и маленькими глотками — от холода зуби сводит! — пьёт холоднющую газировку.
— Айда к нам, Сёма, поболтаем, — приглашает его Оксана. Она взрослее Надежды и Семёна, но на работе комбинезоны уравнивают всех, так что Сёма признаёт допустимым быть с ней на ”ты».
Он слушает молча, его мысли далеко, с Иринкой. Девчачий трёп неинтересен, больше сплетни, малосольные анекдоты, то да сё. Так себе трепотня, можно было бы и не встревать. И Семён через минуту–другую встает, изображая, что наговорился до отвала.
Оксана что–то бормочет неинтересное о том, как их подругу обидел какой–то тип. Обещал жениться, а опосля связался с хозяйкой, где подруга и этот самый её кент квартировали, и бросил Людку, даже уломал её сделать подпольный аборт. Дело закончилось трагично. Бабища, которая «обрабатывала» Людмилу, перестаралась с пенициллином, и в результате Людка сейчас лежит в больнице в тяжёлом состоянии. Отравление пенициллином.
Такого Семён не слышал сроду, но чужое горе не очень–то взяло его за душу, он с большим трепетом вспомнил, как они с Ириной спасались от погони, и ему вновь стало почти обморочно.
— Люди, если их воглавляют горлопаны, могут терять рассудок, — сказал тогда, в ответ на тысячу пессимистических Сёминых вопросов, Костя.
А тут какой–то банальный донжуан, неудачное увлечение… Ну и что же в этом такого? Смотреть под ноги надо! И он вспомнил свою сложную любовь к Нине.
— Не пройдёшься завтра с нами проведать Людку? — Попросила Надежда. Сёма подумал–подумал и из проклятой вежливости согласился.
— Ну, беги уже, а то не успеешь на рабочем месте прибраться, — выпровожает Сёму Оксана, и он, натягивая непослушные рукавицы и вздыхая по Ирине, громыхает металлическими ступеньками на верхотуру.
Вот так наверное, поднимался в «Восток‑1» Гагарин…
— Даю гарантию, что человек полетит через три–четыре года, — уверенно сказала Нина ещё в 1958‑м, когда Сенька только–только вернулся из своих жутких странствий.
Семён спросил тогда, чем она руководствуется в своих предположениях, ведь ещё ни разу человечество не преодолело земного притяжения.