Подъемные краны стройки казались изящными математическими знаками радикалов. Незаметные издалека крановщицы, несомненно в красных косыночках передовичек, круглосуточно извлекали из цифр новостроек квадратные корни. Народ трудился, густо исписывая синий лист неба у горизонта, народ старательно решал задачку, заданную ещё покойным Учителем. Миллионы ответов на миллионы вопросов в виде уложенных в стены домов кирпичей пока устраивали педагогический совет во главе с Никитой Сергеевичем.
Нора, в отличие от заработавшихся руководящих мужиков, не задумывалась о судьбах человечества, но приятный индустриальный пейзаж городских новостроек тронул и её подобревшее сердце. Лицо её одухотворенно запылало:
— Миша, надо жить иначе. Я поняла, что нужно пойти работать. Я ещё буду играть! Я ведь актриса, Мишенька, и я так хочу играть, работать над ролью, страдать и кипеть, слышать как вздыхает преображенный тобою партер.
Лупинос, тоже преображенный прелестной женщиной, слушал, как зачарованный.
— Идем, Миша! Я теперь не смогу здесь оставаться, идем! Я бросаю его, к чёрту! — Нора метнулась к шкафу, широко распахнула взвизгнувшие дверцы и горячливо накинулась на платья, сдёргивала их с плечиков, комкала, заталкивала в чемодан, освещая дрожащими бликами тревожной радости не только своё внезапное решение, но и сумрачные лабиринты мыслей профсоюзного активиста.
«Во как перевернулось!» — тяжело думал он, ещё не веря в реальность содеянного с начальничьей женой и тем более намечающегося, не веря в то, что Нора идет к нему, забытому богом и женщинами отцу двух детей, бросая при этом такого уважаемого в городе партийца.
— Какой там он коммунист! — угадав его мысли, убежденно заявила Нора. — Озверевший одиночка, отбившийся от стада, требующий к тому же, чтобы ему и душу отдавали, сластоеду недолеченному…
— Какую душу? — не понял Лупинос.
— Арбуз едим когда, он себе постоянно душу забирает, — злопамятно усмехнулась Нора.
— Ну, если только в этом дело, — облегченно рассмеялся Михаил, — тогда пошли!
Он взял Нору за горячую руку, ласково и осторожно, как маленькую девочку, и повел ее к выходу. Правую руку ему оттягивал её несуразно большой чемодан.
Уже на улице, голосуя в надежде поймать проносящиеся мимо такси и обдумывая, что он скажет старшей дочери, Лупинос высказал то, чего так ждала Нора:
— Не бойся, когда мы вытрезвимся, я не передумаю!
В нём с каждой секундой крепло мнение, что всё сделано правильно. Имеет же человек право на крутой поворот, в конце концов.
— На вокзал? — притормозив, гаркнул таксист. Не дождавшись ответа, он неуклюже вылез отпереть багажник.
— Домой! — вместе выдохнули пассажиры. — Проспект Металлургов, дом семь.
— Бывший Сталинский, что ли?
— Угу… — ответил Михаил, крепко обнимая на заднем сидении Нору.
То была действительно невоообразимая, невозможная ночь. Вернее, то, что произошло сентябрьским вечером, не могло произойти нигде, никогда и ни с кем. Но произошло. В десятом часу Сёма вышел из кафе неизвестно–затёртого номера системы Общепита у Дворца Строителей и направился в соседний небольшой парк Пушкина. Русоволосый инженер с коксохимического завода, с которым Семён познакомился в очереди за «Никопольским», по–товарищески помахал ему из–за столика и поделился с друзьями, что дружно повернули весёлые морды вслед Сербе:
— Неплохой чувак, танкист…
На поляне у танцплощадки толпилось до черта пацанов, более или менее прилично одетых девчонок и даже стайка хилых вызывающе дистрофичных пенсионеров. Вся кагала крутилась в непредсказуемом броуновском движении, создавая тот пёстрый цыганский табор, о котором говорят, что он — море людское.
Уже стемнело. В пыльных аллеях небольшими группками кучковалась молодежь. У входа на танцевальную веранду хулиганье устроило толкучку, чтобы в суете прорваться без билетов. Сенька подошел поближе к ограде очага культуры, где уже во всю гремел духовой оркестр и потный народ жался к скамьям, не желая выгарцовывать обязательную в начале таких мероприятий польку. Ждали танго и фокстроты.
Билетов на танцы в кассе, как водится, уже не осталось, и поэтому Семён под сумасшедший грохот духового оркестра, вдруг всё–таки решившегося сбацать заморский фокс, начал проталкиваться ко входу, собираясь, как иногда фартило, шутя, прошмыгнуть мимо контролёров, или хотя бы посмотреть сквозь стальные прутья ограждения на сказочных девчёнок, толпящихся по краям танцплощадки, немилосердно политых одеколонами, намазюканных помадами, закованных в ожерельица, цепочки, браслеты, колечки. Серёжки и клипсы из меди, алюминия, дерева и просто из стекла блестели и переливались на девочках как восточные драгоценности. Оркестранты с подъёмом дули в трубы, колотили в барабаны, отбивали ритм ногами.