Но вот в круг выпорхнули две девчёнки и пошли делать польку по–фокстротному, с выкрутасами и прочими буржуазными вихляниями. Одна была в длинном темносинем шелковом платье, ладно облегавшем фигурку, а другая в короткой юбке и белой довольно смело прозрачной кофточке. У обеих приятные современные короткие стрижки. Народ упёрся возбуждёнными взглядами в смелых затравщиц, не зная, одобрять или освистывать.
Вдруг какая–то упитанная тётка, возможно, культорганизатор мероприятия, выползла в круг и стала орать на девиц, упрекая их в неэтичном поведении. Девчонки окинули её презрительными взглядами и продолжали вытанцовывать. Дама приблизилась и рванула одну из них за руку. Поскольку она имела в активе добрый центнер, то шутя выволокла девчонку к выходу. За ней побежала и подруга. Бдительная работница культуры вытолкала хулиганок за контроль на пятачок асфальта перед танцплощадкой, продолжая их костерить последними словами и гоня взашей.
Масса народу, в основном подвыпивших пацанов, усекла забаву и стала свистеть и гоготать. Тетка поняла реакцию публики как одобрение и ещё пуще стала гнать свои жертвы.
Она распалилась и стала срывать с девчёнок одежду.
— Где ваши русские косы, сучки? — орала дама.
Поправляя растрёпанные причёски, девочки решили скрыться в народе. Огрызаясь, они промелькнули мимо Семёна, стремясь раствориться в темноте аллеи.
Когда мужская часть зрителей увидела, что вот–вот девчёнки останутся в чём мать родила, в них вспыхнул инстинкт и они побежали тяжёлой толпой, имея ввиду догнать, растерзать и разорвать на части.
Но вот этот самый шум и привлёк внимание Семёна.
— У–лю–лю! — Донеслось с танцплощадки, где как раз закончился танец и утих грохот оркестра.
— Бей стиляг! — Аппетитно выкрикнул кто–то, и уже не один–два, а десятки людей рванули из–за ограждения на волю, сбивая с ног контролёрш. Не охваченная культурным мероприятием толпа зевак заволновалась, вертя вопросительно головами, спрашивая друг у друга, где стиляги, кого бить.
Две девчёнки, одна в синем платьице, другая в белых одёжках, сначала вроде бы исчезли в толпе. Но вот Семён увидел их у живой зеленой изгороди в начале аллеи. Что вдруг произошло с людьми?
Сенька всегда ненавидел толпу. Тем более озверевшую толпу. Он осознал, чем все может кончиться, и мгновенно сориентировавшись, подбежал к жертвам, оттолкнул посильнее тетку, которая изумленно остановилась на миг, схватил за руку одну из девчёнок, пытавшуюся прикрыться остатками прекрасного синего платьица, и взглядом кивнув ее подруге. Они всё поняли без слов и побежали за Сенькой, слыша за собой тяжелый слоновий топот десятков сопущих мужиков, спинами видели их раскрасневшиеся от одышки лица, одухотворенные звериной целью догнать и использовать, как адреналин прикажет.
Но вот кто–то подставил подножку, кто–то дёрнул Сеньку за руку, отбрасывая в сторону, и толпа вновь поглотила свои жертвы.
Человеческое море гудело отборным матом, клокотало праведным советским гневом, пенилось очистительно–дезинфекционной злобой. Пока Сёма добрался, расталкивая плотные ряды гуляющих, девчёнке в белом уже никто не стал бы завидовать.
Небритый тридцатилетний верзила запустил волосатую пятерню в причёску девушки и методично тыкал её лицом в урну, наполненную мусором и плевками, приправляя свои воспитательные действия первосортными матюгами. Остальные лупили её, кто куда попадёт. Семён увидел мелькнувшее лицо девчёнки, загаженное плевками, пылью, окурками, прицепившимися к щекам.
— Что же вы творите?! Фашисты! — Отчаянно, почти плача, выкрикнул Семён. — Опомнитесь, сволочи!..
Но никто его не услышал, ибо не пожелал услышать.
Наконец, ему удалось оказаться рядом с жертвой мордобоя. Он разглядел жуткие синяки под глазами и зарёванные глаза, которые она инстинктивно закрыла от безысходного первобытного ужаса. Стояла, не обороняясь, и дрожала, прощаясь с жизнью. Семён схватил её за руку, изловчился и рубанул верзилу носком туфля в божий дар, после чего, воспользовавшись возникшей суетой, потянул белое платьице сквозь кусты зеленой изгороди в ночную темноту знакомого парка.