— Вот, Сеня, как нас воспитывают!..
Гремя чашками, Ирина проплыла на кухню, а Надежда Павловна всё разубеждала Сербу:
— Не обращай на её заскоки внимания, у ребёнка ещё детское понимание жизни!
Серба промолчал. Вошла Ирина, не разыскивая станцию, щёлкнула клавишей радиоприёмника, и, когда недра его как следует прогрелись, в комнату полились чистые струи скрипок, а потом грянул оркестр и заглушил Ирину, так что Семён не понял ни слова из того, что она пыталась объяснить. Она вырубила громкость и, усаживаясь в креслице рядом со стулом, где сидел Серба, заговорила, подняв к нему глаза:
— Прокофьев! Я его больше всего праздную, особенно «Классическую», хотя её и считают подражательной. Ты послушай внимательно и полюбишь на всю жизнь.
Мощный рывок оркестра — и снова волны скрипичного плача пролились откуда–то издалека, наполняя Сербу необъяснимым умиротворением и успокоением.
— Ну, что ты скажешь, — нетерпеливо допрашивала Ирина, — мне так важно, что ты думаешь, как воспринимаешь… Ты — рабочий, ты можешь сравнить это с ритмами физических напряжений. Или их не существует для тебя? Нет?..
Она выспрашивала у него то, что и его сейчас занимало, забираясь в самые тайники, закоулки настроения, хотела узнать его всего.
Серба наивно воспринимал симфонику. Бетховен устрашал его мирами неизвестных существ, хорами неотвратимых сил, смятением личности перед торжеством стихии. Иное дело — Прокофьев. Тоже — глыба, тоже — на тысячу лет. Истинно наше, человечное, ласковое и неудержимое, неодолимое как прилив, как ветер, властно разгоняющий облака, как необъятная ширь неисходимых равнин и могучих рек. Сенька трепетал от подвластности музыке, когда всё сладкозвучие, исторгаемое оркестром, аккорд за аккордом, умирало, мучаясь, и возрождалось, торжествуя.
Не различая отдельные голоса инструментов, Серба воспринимал музыку не изощрённым ухом искусствоведа, скептически качающего головой: «Бравурно, весьма бравурно, старый Ойстрах сыграл бы мягче!», а незасорённым Гималаями мнений жадным ухом любителя.
А она лилась и лилась, то всепрощающая, то беспощадная, грустная, волшебная. Лилась из далёкой Москвы, пронзив, наполнив собою холодные пространства стратосферы, соскользнув с тоноконогой антенны сюда, в тесноватую комнату, залитую тёплым оранжевым светом, чтобы высказать нечто важное, чего она не могла не высказать, а выговорившись, отзвенев последним аккордом, устало умолкла.
— Ах, Сеня, до чего же я размечталась! Гляди, мама вышла, а мы и не заметили. Скажи, тебя убило то, что я как бы дочь Пришибеева? — виновато подняла она лицо и поглядела Семёну в глаза.
«Я научу вас работать, лодыри! Алкоголики, воры, туды вас перетуды! Всех премии в сентябре лишу!» — вспомнилось Сербе. Но какое, в сущности, отношение имеет милая девчонка Ирина к Петру Прохоровичу Петлюку, негодяю по призванию? Никакого! Поэтому Серба отогнал привидение в образе человека проволочно–стальной воли и мёртвой хватки и поднялся, понимая, что засиделся в гостях. Иринка тоже встала и прижалась к нему.
— Милая Иринка! Я секрет тебе открою: если б ты теперь исчезла из моей жизни, я чувствовал бы себя несчастнее того человека, который вчера тебе исповедался. — И, крепко обняв её податливые ласковые плечи, крепко, умеючи, поцеловал. Большего он себе в её доме не разрешил. Вскинув голову, чтобы отбросить со лба светлые пряди, Ирина пошла проводить его с влажными от поцелуев губами.
— Я буду ждать тебя завтра! — послышалось ему сквозь шум ветра, когда, заперши калитку, оглянулся. Иринка стояла в жёлтом прямоугольнике открытых дверей и вслушивалась в утихающие шаги. Он ещё увидел, как девчёнка взмахнула рукой.
В конце сентября ненастные погоды сменились жаркими, тихими днями. Горожане повеселели, девушки запорхали по улицам в легких шерстяных кофтах, а большинство мужчин опять вырядилось в мрачные пиджаки.
Евстафьев снова вознамерился сколотить компанию по рыбу, но, идя под четверг на выходной, Сенька решительно отказался. Дело в том, что теперь он реже встречался с Ириной из–за того, что она поступила на работу, и смены их и выходные не совпадали. Поэтому Сенька дорожил каждым подходящим выходным днем, когда мог, безмятежно покуривая, встретить Ирину у проходной завода резино–технических изделий и по–человечески провести вечер. Им ещё повезло в том отношении, что Ирина пока что работала постоянно в первую смену.