Его, Цовика, удивило, что на лацканах пиджаков Глюева и Лукаса красовались значки дружинников. Он понял, что некоторые, упираясь подписывать бумажки, на самом деле разыгрывали комедию, так как давно уже были хозяевми в дружине. А он и не знал!
Пока что в штабе не было еще никаких задержанных. Дежурство еще не разгорелось.
— Подожди, — пообещал Сеньке незнакомый парнишка, — к ночи, как улей, комнатуха загудит…
Командир дружины раздал красные нарукавные повязки, проинструктировал новичков, кто, как, где и на каком участке проспекта должен патрулировать, и дружинники парами через бурлящее молодежью фойе начали выбираться на улицу.
Сенька вызвался идти с Евстафьевым, который неугомонно бурчал что–то вроде «Зачем мне эта канитель?..» и тому подобное. По небольшому местному Бродвею от аптеки до ресторана фланировали воркующие парочки, бесшабашные компании пестро одетых чуваков и превосходных чувих.
— Бей стиляг, спасай Россию! — проходя мимо патруля, подкусил какой–то веселый тип.
— Взять, что ли, гада?.. — предложил Евстафьев, но гад ухмыльнулся и, больше ничем не нарушая порядок социалистического общежития, нырнул на всякий случай в толчею. Некоторые прохожие, завидев повязки на рукавах Сеньки и Евстафьева, подчеркнуто брезгливо отворачивались, не решаясь чистосердечно выматерить, некоторые вроде бы одобрительно подмаргивали, а один старичок, подпирая скрюченной спиной стену аптеки, что–то прошамкал невразумительное. Но по тому, как важно поднял он обкуренный большой палец, нельзя было не сообразить, что он прошептал поддерживающе: — Правильно, на большой затеяли… Порядок, он — дело общее…
Вполне освоив Бродвей, по которому ещё вчера они прошвыривались безучастными рядовыми гражданами, ребята решили было зайти в «Кулинарию» выпить кофейку или минералки.
Однако народ у аптеки беспокойно зашевелился, и из быстро распухавшей толпы затреньчал свисток. А ведь за аптекой начиналась зона Гущина и Глюева.
Услышав свисток, Сенька и Евстафьев, стыдясь побежать, быстро пошли к месту возможного происшествия.
— Напрасно спешим, — хныкал Вовка, — там Глюев уже без нас десятка два шпаны успел скрутить. Ты же знаешь, мой тёзка — здоровый лоб, здоровее не придумаешь…
Сенька вспомнил как исповедывался ему Глюев на рыбалке и ничего не ответил Евстафьеву.
— Дорогу ассенизаторам! — брезгливо приветствовал их какой–то смурной, до крайности плюгавый соплячок из числа тех, что воображают себя продрогшими фиалками на смердюче унавоженной грядке жизни. Евстафьев сжал кулаки и двинулся на смурного со словами:
— В лоб тебя, придурка, хряснуть или просто по морде?..
Сенька удержал его руку. Нигилист ретировался, едва слышно изрыгая забористые матюки. Народ немного раздался, и патрульные увидели Гущина и Глюева, склонившихся над нарушителем. Ребята пытались поднять с земли яростно отбивавшегося гражданина в коричневом, теперь основательно перепачканном пылью демисезонном полупальто.
— Нате вот шарфик на вашего алкоголика! — протянула полосатый шарф высокая глазастая и приятно грудастая девушка, тронув Сеньку за рукав.
— Ну, почему же моего? — хотел было откреститься Сенька, но шарф показался ему невероятно знакомым. Пригнувшись и заглянув в лицо вдребезги пьяного буяна, он с отвращением узнал в нём соседа по дому Игоря.
— Ну довольно с ним чичкаться, — объявил Гущин, — останавливайте любой грузовик, отправим в вытрезвитель.
— Я человек, — хорохорился, размазывая слезы, Игорь, — и ничто, запомните, ничто человеческое мне не чуждо! Вот! Или, если желаете, по–латыни: Homo sum et nihil humanum… Впрочем, вы все — сволочи, сброд. И не вам бухтеть по–латыни… — он крепко загнул по–русски.
— Бейте! — Вдруг он переменился в лице, наливаясь тяжелой яростью.
— Бей! Вот ты, грузин, — оклабился Игорь в сторону Сеньки. — Бей! Тебя же учили бить, что же ты, ска–ти–и-на, сачка давишь?!
Сеньке хотелось одного — чтобы Игорь его не узнал, так было почему–то стыдно.
Выручил Евстафьев, удачно тормознувший «Газон», наполовину загруженный светлыми даже в темноте головками капусты, темными конусами свёкл и невзрачно–серыми мешками с картофелем.