— Должна признать, что брюки немного тесноваты, — сказала Оливия. — Не знаю, как мужчины терпят это. Они натирают в чувствительных местах.
— Не говори о своих чувствительных местах, — предостерег Лайл.
— Я должна о чем-нибудь говорить, — сказала Оливия. — Один из нас должен постараться развеять тяжелое уныние от твоего общества.
— Да, ну что ж… — Лайл остановился. — О, черт, Оливия… Что касается прошлой ночи… когда ты пришла к моей двери…
Оливия тоже остановилась, сердце бешено колотилось в груди.
— Это была ошибка, — произнес Лайл. — Очень серьезная ошибка, во всех отношениях. Прости.
Он прав, сказала себе Оливия. Это ужасная ошибка со всех точек зрения.
— Да, — произнесла она вслух. — Так и есть. Но это не только твоя вина. Я тоже прошу прощения.
У Лайла был такой вид, словно у него камень с души свалился.
Оливия сказала себе, что ей тоже стало легче.
— Ладно, — кивнул Лайл, — значит, выяснили.
— Да.
— Просто чтобы внести ясность: ты все также невыносима, и я не прошу прощения за то, что отругал тебя, — заметил Лайл.
— Я понимаю и тоже не извиняюсь за сказанные слова.
— Что ж, очень хорошо.
Они пошли дальше.
Лайл никогда прежде не испытывал неловкости в ее обществе. Вот что значит пересечь черту, которую не следовало переступать. Он принес извинения Оливии, но не мог извиниться перед Рэтборном и не мог избавиться от ощущения, что предал его. Не мог избавиться от чувства, что совершил нечто непоправимое. Он открыл ящик Пандоры, и теперь…
— Пятнадцать минут, — прервал его размышления голос Оливии. — Только мужчина сочтет это разумным количеством времени.
— Ты прекрасно понимаешь, что я рассчитывал на то, что ты не успеешь, — ответил Лайл.
— А ты прекрасно знал, что я в лепешку разобьюсь, но сделаю это, — проговорила она. — Поначалу мы немного запаниковали. Бейли не могла отыскать мои брюки, и я подумала, что придется взять штаны Николса.
Лайл посмотрел на нее. Она ничуть не походила на мальчишку. Или походила? И не его ли походку она сейчас изображает?
— На тебя и в самом деле смешно смотреть, — проговорил он.
— О, я понимала, как трудно тебе будет удерживаться от смеха, — сказала Оливия, — но это первое, что пришло мне на ум, когда мы не смогли найти мои вещи. Потом, когда Бейли освобождала меня от платья и нижних юбок и втискивала меня в брюки, я представляла себе, что могло бы случиться.
Лайл представил себе, как горничная раздевает Оливию и помогает натянуть узкие брюки.
Ящик Пандоры.
Однако такие мысли вовсе не опасны. Он мужчина. У мужчин всегда бывают непристойные мысли. Это совершенно естественно и нормально.
— Он поднял бы шум, — продолжала Оливия, — и мне бы пришлось его отвлечь, пока Бейли оглушит его ударом. Потом мы забрали бы его брюки. А после моего ухода Бейли перевязала бы его рану и объяснила бы ему, почему без этого нельзя было обойтись.
— Почему бы тебе не сидеть спокойно в Лондоне и не писать пьесы для театра? — спросил Лайл.
— Лайл, подумай головой, — произнесла она. — Если бы во мне присутствовала хоть капля таланта сидеть спокойно за столом и писать, я бы тихонько уцепилась за первого же джентльмена, с которым обручилась, вышла бы замуж, завела бы детей и исчезла в том безымянном полусуществовании, в котором пропадают остальные женщины. — Оливия снова начала жестикулировать. — Почему женщины должны сидеть тихо? Почему должны становиться маленькими спутниками, каждый из которых прикован к собственной орбите и вращается вокруг планеты под названием Мужчина? Почему мы не можем сами быть планетами? Почему мы должны быть спутниками?
— Выражаясь астрономическим языком, — заговорил Лайл, — все эти другие планеты, в свою очередь, вращаются вокруг Солнца.
— Ты всегда воспринимаешь все буквально? — возмутилась Оливия.
— Да, я абсолютно лишен воображения, а ты обладаешь потрясающей фантазией. К примеру, я вижу собор, который высится впереди, за теми зданиями. А что видишь ты?
Оливия посмотрела в конец Стоунгейта, где на фоне ночного неба высилась черная башня.
— Я вижу призрачные развалины, смутно виднеющиеся в узком проулке, огромный черный остов на фоне усыпанного звездами ночного неба.
— Я не уверен, что это развалины, — отозвался Перегрин, — но мы скоро увидим.