— Я тоже сожалею, — заявил он. — Жалею, что приехал домой. Жалею, что подошел к тебе ближе чем на милю. Мне следовало оставаться там, где я был. Да, лучше бы я ослеп, расшифровывая иероглифы. Лучше бы я изжарился в пустыне, рискуя среди песчаных бурь, скорпионов, змей и грабителей. Я сделал бы что угодно и был бы где угодно, лишь бы находиться подальше от тебя и моих родителей.
— Лучше бы ты вообще не возвращался домой! — крикнула Оливия. — Как я хочу, чтобы ты уехал! Я бы с радостью оплатила твой отъезд и твое пребывание там. Мне все равно, что с тобой будет. Поезжай в Египет. Убирайся к дьяволу. Только уезжай!
— Хотел бы я убраться к дьяволу, — отвечал Лайл. — Это было бы настоящим раем после двух дней с тобой.
Оливия с силой толкнула его.
Лайл оказался не готов к этому. Он потерял равновесие, прислонившись к двери торговой лавки, и ослабил хватку. Это длилось секунду, но ей было достаточно.
— Ненавижу тебя, — проговорила Оливия, освободившись.
Она проковыляла несколько шагов через дорогу и медленно пошла, опираясь рукой о стены зданий.
Лайл постоял минуту, наблюдая за ней и чувствуя, как сильно бьется сердце в груди.
Он не стал пересекать улицу вслед за Оливией. Он не доверял себе.
Через секунду Лайл медленно двинулся по своей стороне улицы, а Оливия продолжала идти по своей. Медленно, не проронив ни слова, они вернулись в гостиницу. Теперь между ними лежала пропасть.
Глава 9
Это была долгая и мучительная поездка, более сотни миль из Йорка в Алнвик в графстве Нортумберленд. Лайл начал ее, все еще злясь на Оливию, и закончил, злясь уже на себя.
На слова, которые он сказал вчера.
Она его друг. Правда, друг опасный и сводящий с ума, но он и сам далек от совершенства.
Прежде всего его характер. Лайл знал, что он у него слишком взрывоопасный, но разве он когда-либо прежде набрасывался так жестоко на женщину?
На женщину, которая каждую неделю преданно и честно писала ему письма. На женщину, которая всегда понимала, что означает для него Египет.
Осел. Животное. И это было только лишь начало. К тому времени, когда Лайл добрался до гостиницы «Белый лебедь» в Алнвике, через пару часов после заката, он перебрал все известные ему эпитеты на полудюжине языков.
Понимая, что изнурительная поездка, отсутствие ванны и ужина сыграли свою роль во вчерашнем срыве, хотя это ничуть его не оправдывало, Лайл принял ванну, сменил одежду и поужинал, прежде чем подойти к комнате Оливии.
Он постучал, потом еще раз. Дверь открыла Бейли.
— Я должен поговорить с мисс Карсингтон, — сказал он.
— Меня нет, — отозвалась Оливия. — Я вышла. Пошла продавать свою порочную душу Люциферу.
Лайл жестом приказал Бейли удалиться. Она посмотрела на свою хозяйку, потом на него и сделала шаг в сторону.
— Бейли, в самом деле, — сказала Оливия, — поверить не могу, что ты позволяешь ему запугивать себя.
— Да, мисс, — ответила Бейли. — Простите, мисс. — С этими словами горничная ушла в соседнюю комнату, не закрыв до конца дверь.
Лайл подошел к двери и закрыл ее.
Потом он повернулся к Оливии. С самого начала окинув комнату беглым взглядом, он знал, что она сидит у камина. Теперь он понял, почему она не вскочила, чтобы броситься к двери и попытаться вытолкать его вон, или стукнуть кочергой, или ударить перочинным ножом в шею.
Закутавшись в халат, под которым, очевидно, находилось очередное кружевное белье, Оливия сидела с приподнятыми юбками, опустив ноги в большой таз с водой. Он вспомнил и устыдился. Бесполезно твердить себе, что она поранилась только лишь потому, что вела себя как дурочка. Ей было больно, а он наговорил ей ужасных слов.
Лайл пересек комнату и встал прямо перед ней, их разделял только таз с водой.
— Ты не должна меня ненавидеть, — сказал он.
Неточные слова. Он понял это еще до того, как она бросила на него разъяренный взгляд синих глаз. Оливия ничего не сказала и только перевела пылающий взгляд на свою ногу.
Казалось, что тишина пульсирует у него в голове и в сердце.
«Не злись на меня… не злись на меня… не злись на меня».
Лайл взглянул на ногу девушки, такую стройную, белую и хрупкую. Он знал, что должен сказать. Это слово засело где-то там, в его голове.
«Прости!..»
Одно-единственное слово. Но тяжесть в груди и какая-то не присущая ему заторможенность во всем теле помешали Лайлу произнести это слово, и Оливия первой нарушила молчание.
— Я тебя презираю, — сказала она тихим и дрожащим голосом. — Ты разбил мне сердце. Безжалостным образом.