«Откуда ты знаешь?»
«Так это у тебя на лице написано…»
«Значит, мне без прививки не прожить, ты абсолютно прав…»
Карел медленно покачал мокрой головой.
«Осторожность прежде всего! — задумчиво сказал он. — Жизнь не лаборатория. Иногда самая маленькая доза может вызвать заражение… Капля яда может привести к гибели… Ты не видел отравленных людей, а я видел их сотни и тысячи…»
Вацлав вдруг вспомнил Ирину. И она была отравлена. Она не замечала того, как медленно, но верно одурманивалась в темных залах кино. Сколько миллионов людей проходит через эти темные залы? И сколько из них отравляются? Может быть, все! Или почти все! Этот дурман не отмеривается, и потому нельзя заметить, когда он проникает в кровь, поражая ее.
Карел словно угадал его мысли.
«Не понимаю, Вацлав, как мы будем создавать новое общество? — промолвил он так же задумчиво. — Новое общество из старых алкоголиков! Ну, предположим, что мы создадим им хорошие условия жизни… Будем блюсти человеческое достоинство и честь. А отравы не дадим, — ведь это означало бы отступиться от самих себя… Но я думаю, что тогда они нас возненавидят. Они будут видеть в нас не свободу, а решетку… И они захотят сломать решетку, чтобы снова дорваться до отравы…»
«Это страшнее всего!» — сказал Вацлав.
«Очень страшно… Особенно, если решетка окажется слабой…»
«Но нельзя воспитывать людей решетками! — возразил Вацлав. — Этого ни в коем случае нельзя делать!»
Карел нахмурился. Лицо его вдруг словно заострилось, стало жестким.
«А что делать? Предоставить им возможность одурманиваться? Или самим заняться производством дурмана?»
Вацлаву впервые пришлось призадуматься над такими вопросами, и он не нашел, что ответить.
«Не знаю, — тихо промолвил он. — Может быть, придется постепенно и незаметно отнимать эту отраву. Может быть, усилить кровообращение… Тогда на смену застоявшейся крови придет свежая…»
«Как сказать! — со вздохом заметил Карел. — Все зависит от того, сколько ее осталось, здоровой крови».
«Есть такая кровь! — с горячностью воскликнул Вацлав. — В народе много здоровой крови!»
Карел ничего не ответил.
Дождь усилился. Надо было уходить. Дождевые струйки приятно холодили разгоряченные лица. Вацлав чувствовал, что в голове прояснилось, но тяжесть в ногах не прошла и шаги получались нетвердыми. Улицы обезлюдели, и лишь кое-где попадался закутавшийся в плащ полицейский или запоздалый пьяница, который тяжело брел, шатаясь из стороны в сторону, то гневно грозя кому-то, то слезливо прося прощения. Эти спотыкающиеся пьяницы и они с Карелом были в тот час братьями по крови, по отравленной крови…
Неожиданное движение в лодке прервало мысли Вацлава. Что там делается, на корме? Кто-то приподнимается. Да, кто-то встает с места.
Крепко зажав в руке пистолет, Вацлав направил его на корму. Поднять тревогу? Нет, рано еще, незачем зря беспокоить людей.
Чья-то темная фигура прислонилась к борту. Вацлав разглядел почтового чиновника. Приподнявшись, тот сидел без движения. Ничего особенного, проснулся и глядит на море! Наверное, беспокойные мысли не дают ему спать, душа полна страхом неизвестности. Глядит на море и думает о своей судьбе. Кто знает, быть может, в один прекрасный день он устыдится своих прошлых страхов, но пока еще его тянет назад, к ничтожной, рабской жизни, к дешевому, жалкому дурману. Пожалуй, прав был Карел, говоря о решетках. Вот и этот, что смотрит на темное море, фактически сидит сейчас за решеткой, но ради своего же человеческого достоинства, ради своего будущего счастья!
Вацлав опустил было пистолет, но снова навел его на корму, заслышав обрывки какого-то разговора. Почтовый чиновник склонился над капитаном и что-то сказал ему. Вацлав расслышал голос капитана, негромкий, но властный. Затем все стихло. Почтовый чиновник сполз на дно лодки и присмирел.
Не замышляют ли они какую-нибудь хитрость?
О чем они сговорились? Или просто перекинулись словом, как близкие люди? Около четверти часа Вацлав зорко следил за ними и держал палец на спуске, решив разбудить далматинца, если они снова задвигаются или заговорят.
Но никто не шевельнулся и не заговорил. Постепенно Вацлав успокоился.
Недолгим был бы его покой, если бы он расслышал, о чем они говорили, или если б обернулся назад и внимательно всмотрелся в горизонт. Далеко на западе брезжил едва различимый свет, то вспыхивающий, то угасающий, как далекий сигнальный огонь.
Но, крепко сжимая пистолет, Вацлав смотрел прямо перед собой и потому ничего не видел.